Юлиана стала волонтером в колонии, но оказалось, что, выйдя оттуда, а иногда и за некоторое время до освобождения, ребята совершают тяжкие преступления и очень быстро возвращаются в места лишения свободы. Как сделать так, чтобы, отбывая наказание, дети не превращались в закоренелых преступников? Задачка оказалась со звездочкой.
Юлиана окончила РАНХиГС, поездила по Европе, перенимая лучший опыт, после чего по благословению настоятеля храма святой великомученицы Анастасии Узорешительницы священника Александра Степанова стала руководителем уникального Центра Василия Великого для реабилитации судимых подростков. И вот уже больше 20 лет возится с ними 24/7. Мы спросили Юлиану Владимировну, как ей удается с любовью и азартом управляться с трудными подростками, и записали ее ответ в формате монолога.
Правила, которые работают
Центр действительно уникальный. Это единственное в России учреждение, существующее в качестве альтернативы воспитательной колонии. И при этом – учреждение церковное. Сюда попадают подростки по приговору суда (по желанию родителей). В основном за кражи, разбой или распространение наркотиков.
Мы верим, что ребята могут измениться, что они не безнадежны. В начале прокуратура говорила: «Слушайте, наш Василеостровский район с появлением этого ужасного центра превратился непонятно во что. Такое ощущение, что в этом центре все постоянно употребляют психоактивные вещества, дерутся, ругаются матом и курят». А мы просто на каждый чих вызываем полицию, составляем протоколы и даем огласку.
Это дает представление, что у нас так не принято. Один мальчик принес с улицы чужой телефон. Говорим, что, если ты находишь дорогую вещь и оставляешь себе, это называется кражей, и статья такая есть. Для многих это откровение. Но мы все равно идем в полицию. И это работает. Со временем наши ребята понимают, что каждое действие имеет последствия.
Кто-то кого-то толкнул – сразу полицию вызываем. Если после этого что-то болит, то везем в травму. Там напишут – «ушиб мягких тканей». А если приехал в травму – телефонограмма идет в полицию. И опять разбирательства. Так сама жизнь учит: хорошим быть хорошо, плохим – плохо.
Нужны четкие инструкции
Мы, конечно, поначалу думали, что у нас все будет по-другому, что мы найдем какой-то свой, более мягкий путь. Но со временем стало понятно, что все должно быть четко, как в инструкции для маленьких детей. Поэтому у нас есть свод правил, где написано, как мы живем в центре. И еще мы очень, очень много разговариваем с нашими детьми.
Например, Мишенька подошел к Артему и сказал что-то обидное. Мы садимся за общий стол, когда все видят и слышат, что происходит, когда каждый может высказаться и слышит правду от других ребят, и обсуждаем, почему это произошло и как это можно было предотвратить. А за счет того, что мы не за дверями это обсуждаем, а при всех, разные манипуляции («вы такая умная, добрая и красивая, сделайте для меня исключение») просто не работают.
Хочешь так же, как они?
Подростки иногда так себя ведут, что хочется их только осуждать. Помню, как только меня благословили работать с бездомными, у меня было смущение. Я жила тогда рядом с Иоанновским монастырем. И вот у меня под окнами толпы нищих стоят, просят милостыню «на хлеб». А вечером я вижу, как они валяются пьяными.
Пришла к священнику, говорю: «Как я могу им помогать, если они так себя ведут?» А он мне говорит:
– Ты осуждаешь их, что ли? Хочешь так же, как они? Ты считаешь, что они хорошо пристроились? Стоят в холод, в дождь, всех обманывают. Хотела бы так?
– Нет.
– Вот и не осуждай. Либо даешь милостыню, либо не даешь. И все.
Программа из четырех этапов
Сейчас в центре проживает 12 подростков (только юноши), еще 30 – на патронаже (живут дома, но под наблюдением специалистов). Программа адаптации рассчитана на девять месяцев и разбита на четыре этапа. Первый – карантин: ты никуда уйти не можешь, телефона нет, родители только в кофейне при центре могут с тобой повидаться.
Второй – общий курс: родители могут забрать подростка на 2 часа погулять, он даже может уходить из центра на уроки в свою школу. Но в школах, честно говоря, наших детей не ждут – поэтому многие переходят на семейное обучение. Мы помогаем организовать процесс: у нас для этого есть волонтеры, репетиторы, социальный педагог, который делает с парнями уроки.
Третий этап – индивидуальная программа: можно уехать домой на день. Четвертый этап – возвращение: с субботы до воскресенья дома. Но если у тебя долги по домашнему заданию – ты никуда не ходишь. Но когда он видит, что кто-то уже сам ходит в школу, кого-то отпускают домой на день, а кого-то – с субботы до воскресенья, то невольно начинает задумываться: а я-то почему здесь сижу? И очень быстро учит все, что нужно.
Осознать собственную ценность
В обществе до сих пор считается, что подросток – это как бы недочеловек. И любить его, уважать можно только за что-то хорошее. Мне очень близка мысль о том, что в основе роста человека лежит осознание собственной ценности. Вот из этого вырастает чувство собственного достоинства. А если человек не осознает свою ценность, он не осознает и ценность другого. Вот в чем проблема.
Часто подростки не понимают, что у другого человека есть чувства, переживания, потому что не осознают свою собственную ценность. У нас недавно смешной эпизод был: психолог расписал нам на листочке таблицу чувств для развития эмоционального интеллекта. И вот на другой день один мальчик в другого ластиком кинул. И тот возмутился. В это время воспитатель вошел и спрашивает обидчика:
– Зачем ты это сделал?
– Не знаю. Посмотрите на него, он такой большой, он даже не почувствовал.
– Ну, а у тебя какие переживания?
– Не знаю…
И тут третий воспитанник несет ему бумажку с подсказкой. Тот читает: «Ярость. О, точно!»
Объятия, от которых один вред
В нашем центре запрещены тактильные контакты. Никаких обнимашек. Вначале, больше 20 лет назад, мы были с детьми практически семьей. Но все равно это не семья, это квазисемья, понимаете? И когда они вышли от нас, они ощутили такую потерянность, пустоту. Поняли, что такого понимания, такого уважения они нигде больше не обретут. И для них это было чудовищно, воспринималось как предательство.
Тогда у нас случилась встреча с прекрасным человеком – Жан-Пьером Юнгом. Он был руководителем подобного центра во Франции, сейчас уже умер. И он сказал: «Понимаете, такими семейными отношениями вы лишаете их будущего. Они приходят сюда, чтобы уйти от вас, а не остаться навсегда. И надо настолько уважать и любить человека, чтобы держать дистанцию. Не позволять воровать у них их победу, преодоление преград и борьбу с собой».
И мы увидели, как можно ко всем одинаково относиться, чтобы не было любимчиков. Сегодня хорошо поступил, завтра – ужасно. Реагируем только на поступок. Но к человеку относимся прекрасно. Поэтому иногда нас спрашивают: «Слушайте, а вы не боитесь, что дети на вас обидятся? Вот он всего лишь матом поругался, а вы полицию вызвали…» Нет, мы не боимся, у нас есть договор, который мы соблюдаем.
И это, мне кажется, здорово, что есть такой документ, потому что это работает на взаимное уважение, без эмоциональных качелей и лишних фраз «как ты мог?» и все такое. Мы подписываем договор, как два ответственных человека, и когда возникают какие-то вопросы, я всегда говорю им: «Потому что мы так договорились в самом начале». Работает ли эта система? Работает. Среди наших ребят очень низкий процент рецидива.
Бесконечная тусовка
Жители нашего региона находятся в центре с 14 лет, а с шестнадцати, как только достигают возраста административной ответственности, могут приезжать из других городов. Наша задача на патронаже и в центре – создать безопасную среду. Это кажется невозможным: если у нас много подростков, то какая может быть безопасная среда? Но мы очень стараемся.
Не всегда получается. Когда кто–то из новых приходит, они начинают биться за место под солнцем, противиться, давать клички. У нас трудная работа: поиск интересов с ребенком и плотный контакт. Многие сотрудники центра – люди молодые, практически ровесники нашим подросткам, поэтому они отлично понимают друг друга. Шесть раз в неделю у нас занятия по расписанию, но иногда ребята приходят к нам из дома еще чаще: чтобы просто перекусить, поиграть в настольные игры, сварить макароны, посмотреть мультик. Это такая бесконечная вечерняя тусовка. Хорошо, что им здесь нравится.
«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»
У каждого из моих подростков своя глубокая история, в которой есть много обид и травм. Часто спрашивают и родители, и правоохранители: как мы их наказываем? Наше главное наказание – административный протокол в полиции. А в более легких случаях учим стихи. Сначала те, какие положены по школьной программе. Если задолжал пять стихотворений, то придется выучить отрывок из «Илиады» Гомера «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…».
Как-то мы были в Москве, в театре Вахтангова, экскурсовод спрашивает: «Кто-то, может, знает стихи? Может, со сцены почитаете?» Наши вышли и стали читать Гумилева, Пушкина, Есенина. А потом несколько человек встали в ряд и хором прочитали Гомера. Все удивлялись, спрашивали: это классическая гимназия приехала? Ага, классическая.
А если не хочет учиться?
Да, учиться не все хотят. Объясняем, что есть много вещей в жизни, которые мы делаем не оттого, что нам это очень нравится и мы этого очень хотим. Мне кажется, здесь очень важный момент: мы воспитываем в них волевые качества, перекладываем ответственность за их жизнь на них самих. Периодически кто-то начинает эти разговоры: «Вы меня заставляется учиться, а я не хочу и не буду».
Слушай, говорю, мне вообще параллельно-перпендикулярно: учишься ты – не учишься. У тебя к тебе будут вопросы в уголовно-исполнительной инспекции, где прописано, что ты должен получить образование. Не хочешь – не учись. Пиши заявление, что ты учиться не хочешь. Мы это заявление сразу сейчас отсканируем и отправим в инспекцию. Может быть, они там найдут какие-то глаголы, те, которые мы не могли найти, чтобы объяснить тебе необходимость образования.
«Понимаете, мы все – наследники великой русской культуры»
У меня были верующие бабушки, но в Церковь я пришла благодаря старшему сыну. Ему тогда было восемь лет, и он хотел быть алтарником в храме Святой Анастасии Узорешительницы. В общем, я человек религиозный, каждую неделю стараюсь причащаться, исповедоваться, если чаще – слава Богу. Еще я очень люблю Петербург.
По четвергам в Эрмитаже бесплатный день для пенсионеров. Неважно, сколько времени получилось там провести – полчаса, час или два, но ты посмотрел на эту красоту и выходишь другим. Это очень важно для человека. Поэтому ребят мы все время водим на экскурсии, на спектакли, в Мариинский театр – обязательно на что-то очень хорошее.
Иногда дети начинают говорить: «Я не люблю балет, я не люблю оперу». Я всегда удивляюсь: «Понимаете, мы все – наследники великой русской культуры. Пришло время вступать в наследство. Оно может нравиться или не нравиться, но не будешь же ты отказываться от наследства, даже не посмотрев, что там у тебя есть?»
Помню культурный шок детей в декабре, когда мы сходили на «Щелкунчика». Они вышли под впечатлением. Это дети. Недоигранное детство, открытость чуду. Они очень доверчивые. С подростками мы любим читать Пушкина, например «Сказку о царе Салтане». Просто так. Книжку с красивыми картинками двигаем – каждый читает другому. Если непонятные слова – стоп. Давайте разбираться. Эти приятные моменты остаются в детской памяти как драгоценные камешки.
Лишенные гаджетов (не всем можно пользоваться телефонами), они начинают читать. Как-то мои 17-летние подростки оказались в больнице вдвоем с высокой температурой. Телефонов нет – взяли с собой Жюль Верна и шахматы. Звонят: «Вы не представляете, мы как люди из прошлого. Там все малыши с планшетами, а мы с книжкой и шахматами. На нас здесь таааак смотрят…»
На «вы» и по имени-отчеству
В случае конфликтных отношений ребята называют друг друга по имени-отчеству и на «вы». Потому что когда ты обращаешься к собеседнику на «вы» и по имени-отчеству, это как бы возвращает достоинство человека. Правда, когда подростки разговаривают таким образом, это немного напоминает повесть Гоголя «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Как-то воспитатель услышал такой диалог ребят:
– Антон Сергеевич, а что вы не бреетесь? Должно быть, вас устраивает, что вас принимают за папу какого-нибудь младшего школьника?
– Денис Антонович, что вам до моей бороды? Вы бы своей занимались, а не мне глупые вопросы задавали.
– Ну, Антон Сергеевич, это вы напрасно, напрасно.
Бывают ли аварийные ситуации? Бывают. Но я от рождения жираф – до меня долго эмоционально доходят вещи. Суть схватываю, но эмоционально не включаюсь – это устройство такое. Что-то случается, я пытаюсь все поправить, а потом через день говорю: «О! Ужас!» А все уже произошло. Я как машина в этот момент: раз ЧП – надо действовать четко. А потом уже и нервничать не обязательно.
«О, странствующий орден Василия Великого»
Летом мы с ребятами всегда уезжаем в поход на два месяца на Север. С палатками, потому что, с одной стороны, так проще разместиться. С другой стороны, при всем при том, что у нас великолепные дети, нам надо как-то держаться подальше от цивилизации. Чтобы дети не соблазнялись. Потому что могут быть ночные уходы, воровство.
Наш добрый друг владыка Порфирий на Соловках нас с ребятами так приветствует: «О, странствующий, нищенствующий орден Василия Великого к нам прибыл». Потому что мы каждый раз отправляемся в странствие, чтобы лучше узнать себя.
Системный подход из IV века
Центр носит имя святителя Василия Великого неслучайно, конечно. Святитель поднял церковную благотворительность на высочайший уровень и все до мелочей продумал еще в IV веке.
Мне кажется, еще очень важно то, что именно он сказал, что для Церкви очень важно не только свое личное спасение, но и помощь тем, кто нуждается.
Люди, которые нуждаются в помощи, нам даны для размягчения наших сердец, и мы не то что с осуждением, а с великой радостью должны творить добрые дела. Смягчилось ли мое сердце? Вот не знаю. Но я очень счастливый человек. Я очень благодарна Богу, что он меня сюда направил.
