1706 год для личного доктора русского царя, голландского лекаря Николаса Бидлоо, выдался очень непростым. Собственно, как и 1705-й, и 1704-й, и 1703-й, и все прочие годы, кои он состоял при особе первого императора всероссийского. Царь считал себя обладателем богатырского здоровья, лечиться не любил, лекарских наставлений не слушал, но зато беспрерывно куда-то мчался, и приходилось мчаться вместе с ним.
В последние годы царь увлеченно воевал со шведами, а Бидлоо болтался рядом с ним безо всякого толку. От долгой походной жизни и сознания невостребованности он даже занемог, впал в уныние и подал в отставку. Лекарь мечтал вернуться в родную Голландию, жить в уютном голландском домике мирной, и главное – оседлой голландской жизнью. Но, к несчастью, у Петра из головы не выходил шведский военный лазарет, обнаруженный при взятии шведской крепости Ниеншанц в устье Невы. Уж так он был разумно устроен, так хорошо подходил для лечения и выхаживания раненых. У русских же ничего подобного и в заводе не было. Поэтому царь, выслушав смиренное прошение голландца об отставке, посверкал взором, пошевелил кошачьими усами, подумал и порешил: от тягот военных походов, так и быть, по болезни освобожу, но на родину не отпускаю. Езжай-ка ты лучше, Николай Лаврентьич, в Москву и займись строительством первого российского гошпиталя.
И Николай Лаврентьевич поехал.
Чужой среди всех
Приказ Петра был такой: «Построить за Яузою-рекою против Немецкой слободы в пристойном месте гошпиталь для лечения болящих людей». Место выбрали не просто так: вольно, дышится легко, рядом Семеновский и Лефортовский полки, а через речку, в Немецкой слободе, – все медики, каковые на тот момент в Москве проживали, ибо все они были немцами, русских еще не нажили. Словом, отличное место, где обыватели выращивали с видом на реку всякую огородину да зеленела травка на ухоженном шведском кладбище.
О том, в какой переплет он попал на этот раз, Бидлоо понял очень скоро.
Строительство госпиталя велось на средства Монастырского приказа, из оброков с монастырских земель. И менее всего Монастырскому приказу хотелось давать денег на странные немецкие затеи. Так что не было дня, чтобы все шло по плану и без задержек: приказ зажимал деньги и материалы, не давал людей на строительство, подрядчики задирали цены, срывали сроки, вместо честного строевого леса везли какие-то жалкие палки.
Бидлоо, который на этой стройке был и швец, и жнец, и архитектор, и надсмотрщик, ябедничал Петру в письмах на нерадивых приказных и артельщиков, жаловался на тяжелую судьбу: «…обретаюсь в великом унынии… не имею ни одного человека, который бы в мое отсутствие за работой присматривал».
Сам того не желая, Бидлоо внезапно оказался в контрах и с собственными коллегами: другие иностранные лекари из Аптекарского приказа видели недоброе в царском наказе открыть при гошпитале школу, где воспитывали бы собственных русских лекарей. Кто его знает, чего ждать, когда подрастут местные конкуренты. «Многие хирурги советовали, дабы я народу сего юноши не учил, сказующе, что не возможешь сие дело совершить», – докладывал царю Бидлоо.
Но, несмотря на противодействие и трудности, 21 ноября 1707 года первый русский госпиталь на берегу Яузы все же открылся.
Был он деревянным, с церковью Воскресения Христова, о тридцати трех покоях для больных, с анатомическим театром, аптекой и жилым домом самого Бидлоо.
Латынь, страдания и первый экзамен
Первыми пациентами учреждения стали раненые солдаты, моряки и городская беднота – богатых тогда лечили исключительно на дому. Кормили больных трижды в день (хлеб, каша, мясо и солодвенный квас) и даже переодевали в чистое. Бидлоо самодурствовал: заставлял госпитальную прислугу всякий день мыть в палатах полы.
Начала работу и госпитальная школа, первых 50 студентов набрали из Славяно-греко-латинской академии, потому что тамошние студиозусы знали основы латыни, а преподавал Бидлоо исключительно на этом древнем, прекрасном, но мертвом и непривычным для русского уха языке.
Помимо латыни будущим врачам пришлось бороться и с бесконечным чувством голода. Платили горемыкам всего 2 рубля в год, и, чтобы иметь возможность заниматься вечерами при свечах, они вынуждены были продавать собственное платье.
Учебных пособий и вовсе не было, так что пришлось Николасу Бидлоо стать еще и автором первого в России рукописного учебника по хирургии (разумеется, на латыни) – «Instructio de medico-practica in gnosia…». А чтобы выучить студентов устройству человеческого тела, впервые в русской истории официально были дозволены вскрытия тел в анатомичке – дело неслыханное.
Первый выпуск собственных русских врачей состоялся в декабре 1712 года. Петр I, большой охотник до жестоких зрелищ, лично принимал экзамен. История сохранила имена трех первенцев российской медицины, которые после трехчасового препарирования глазного нерва у трупа под надзором государя императора вышли из аудитории с трясущимися руками и званием лекарей. Степан Блаженов, Иван Беляев, Егор Богданов – так их звали.
Медицина по-русски
В течение XVIII века деревянные корпуса госпиталя многократно горели, так что при матушке Елизавете Петровне их наконец отстроили в камне по проекту московского архитектора Дмитрия Ухтомского.
Но и в каменном госпитале преподавание продолжалось исключительно на латыни. В крайнем случае, на немецком. Прежде чем начать учиться на врача, надо было несколько лет потратить на изучение языков – так себе программа подготовки кадров.
Все изменил Константин Щепин.
Он был солдатским сыном, и Петербургский университет смог окончить исключительно благодаря выдающимся способностям, трудолюбию и умению терпеть все. А потом даже учился за границей и защитил докторскую диссертацию по медицине в Болонье. В 1764 году он возглавил кафедру анатомии и хирургии в Московской госпитальной школе в Лефортове и в первый же учебный день потряс учеников и преподавателей, начав читать курс на чистейшем русском.
Ученики были в восторге, преподаватели – в шоке. В гневе немедленно направили жалобу в Медицинскую коллегию, мотивируя это тем, что русский язык-де «не имеет терминов для изъяснения высоких медицинских понятий». Но Щепин продолжил преподавание и заложил основы точной русской анатомической и клинической терминологии. Так он открыл путь в медицину сотням разночинцев, не владевших иностранными языками.
Подлекарь Самойлович против «моровой язвы»
В 1770 году Москву накрыла последняя большая эпидемия бубонной чумы. К лету 1771 года все стало совсем плохо: в иные дни умирало больше тысячи человек, так что испуганные обыватели подняли Чумной бунт, кончившийся кровавой расправой.
Среди главных героев Москвы, спасавших город от заразы, оказался молодой подлекарь Московского военного госпиталя Данило Самойлович.
Он не был штатным лекарем госпиталя, не был даже москвичом – перебирался с полей русско-турецкой войны, где сам перенес чуму и чудом выжил, на новое место службы в Оренбург, но по дороге в Москве чума догнала его снова. И он остался, чтобы побороться с моровой язвой.
Тогда считалось, что чума передается через «миазмы» – воздушно-капельным путем. Но Самойлович первым в России смог доказать, что заражение происходит исключительно при прямом контакте с больным или его вещами.
Свою правоту он доказывал жутковатыми экспериментами: вскрывал чумные бубоны и прикасался к вещам умерших, предварительно обработав руки и одежду доступными на тот момент антисептиками – уксусом и дегтярной водой. Самойлович создал первую в России систему карантинов и дезинфекции, одел фурьеров, как тогда именовались санитары, в халаты из пропитанного воском и дегтем холста, а личные вещи умерших приказал сжигать. Позднее его научные труды по борьбе с чумой были изданы в Париже, сам же он был избран членом двенадцати иностранных академий наук.
Между тем каменное здание госпиталя, которому не исполнилось и полвека, пришло в полный упадок. Еще в 1763 году пожар практически уничтожил крышу. Новой самодержице всероссийской, матушке Екатерине Алексеевне, было, видимо, не до московских гошпиталей в первые шаткие годы своего правления. И при полном небрежении властей и недостатке финансирования обезглавленное здание, где стены-то были каменные, а перекрытия – деревянные, разрушилось в рекордно сжатые сроки. Так что в 1800 году по приказу Павла I обветшавшую постройку снесли и начали возведение новой. Когда в 1802 году знаменитое трехэтажное каре по проекту Ивана Еготова приняло первых больных, Павла уже не было в живых. Но госпиталь продолжил работу.
Практика Матвея Мудрова
В 1800 году, сразу после окончания медицинского факультета Московского университета, в госпиталь в Лефортове на обязательную трехлетнюю практическую интернатуру прибыл молодой лекарь Матвей Мудров.
Мудров стал первым врачом в России, выступившим за индивидуальное лечение каждого пациента. До него врачом руководили «прописи» – протоколы лечения, которые основывались исключительно на внешних симптомах. Мудров же – далеко не первый в истории, но первый в Отечестве – пришел к тому, чтобы исследовать не только рану или недуг, но и самого пациента: как живет, чем питается и даже каково его душевное состояние. Или, его же словами: «…Не должно лечить болезнь по одному только ее имени, не должно лечить и самой болезни… а должно лечить самого больного, его тело, его душу, его сложение…».
С его легкой руки вошла в российский медицинский обиход и практика ведения «скорбных листов» – историй болезни, которую позднее закрепили официально.
Ефрем Мухин против Наполеона
В августе и сентябре 1812 года Москву наводнило невероятное количество раненых, которых везли и везли с Бородинского сражения. Московским военным госпиталем в этот момент руководил выдающийся анатом и хирург, профессор Ефрем Мухин.
Всего за несколько часов госпитальные корпуса были переполнены, и раненых начали складывать уже на соломе прямо в госпитальном дворе. Врачей и операционных столов на всех не хватало, и Мухину пришлось ввести жесткую сортировку: кому требуется немедленная ампутация, чтобы избежать гангрены, кто может подождать с перевязкой, а кому остается лишь облегчать боль. Благодаря такому подходу госпиталь под началом Мухина смог в считанные дни принять 17 тысяч раненых.
Мухину же пришлось и организовывать эвакуацию. Он сумел собрать сотни гражданских подвод и вывезти тяжелораненых в тыловые госпитали Владимира, Рязани и Мурома буквально за сутки до вступления Наполеона в Москву. Более того: в бочках из-под провианта были вывезены и спасены уникальная историческая библиотека Николая Бидлоо и ценные анатомические атласы.
Эфирный наркоз Пирогова и антисептика Склифосовского
До середины XIX века хирургия не знала эффективного и безопасного обезболивания. В лучшем случае пациента опаивали алкоголем или наркотиком, которые притупляли боль, но при этом добавляли к страданиям еще и отравление. Для военного хирурга главным была скорость: считалось, что, если ампутировать ногу очень быстро, уложившись в пару минут, пациент может и не успеть умереть от болевого шока. Попытайтесь представить качество такой операции.
Именно в Московском военном госпитале в 1847 году хирург Николай Пирогов провел показательные операции с применением эфирного и хлороформного наркоза. И хирургия изменилась навсегда: теперь пациенты не мучились и лежали смирно, а у врачей появилась возможность тщательно очищать раны.
В 1870–1880-х годах с госпиталем активно сотрудничал выдающийся хирург Николай Склифосовский. Тогда послеоперационная смертность от сепсиса («госпитальной гангрены») все еще была массовой.
Склифосовский начал жестко внедрять в Лефортове принципы антисептики Листера: старые деревянные операционные столы заменили на металлические и мраморные, инструменты начали кипятить перед операцией, перевязочный материал стал чистым – как и руки хирургов, которые теперь непременно полагалось обрабатывать в растворе сулемы или карболки. Результаты оказались невероятными: смертность в хирургии снизилась в несколько раз.
Сестры милосердия и борьба с бешенством
В 1853–1856 годах во время Крымской войны в госпиталях по обе стороны фронта формировались традиции сестер милосердия. В Москве защитников Севастополя принимал Лефортовский госпиталь, и «мода» на помощь раненым распространилась среди московских дам. Участницы благотворительных обществ стали добровольно посещать пострадавших и по мере сил поддерживать их. Когда же после войны из Крыма вернулись сестры московской Никольской общины милосердия, их дежурство в Лефортове сделалось постоянным. Сестры обмывали, перевязывали, кормили, давали лекарства, просто поддерживали, как могли, помогали врачам на операциях.
А в 1886 году госпиталь вновь оказался на передовой медицинской науки – здесь была развернута первая в Москве и вторая в России Пастеровская станция.
До этого укус бешеного животного означал только одно: неминуемую и мучительную смерть. Но открытие Луи Пастера совершило невозможное – у зараженных появилась надежда на выздоровление.
В госпиталь начали привозить пострадавших крестьян со всей Центральной России, а лефортовские врачи научились самостоятельно выращивать вакцинный штамм. Курсы инъекций спасли сотни человеческих жизней.
Уникальные операции Бурденко и антибиотики Ермольевой
В годы Великой Отечественной госпиталь получил статус Главного военного госпиталя Красной Армии. Сюда поступали самые тяжелые раненые с фронта – с черепами, расколотыми взрывом, с раздробленными позвоночниками, с запущенными инфекционными осложнениями.
Хирургической службой госпиталя руководил главный хирург Красной Армии академик Николай Бурденко. Он перенес инсульт и полностью потерял слух, но продолжал лично оперировать раненых, общаясь с ассистентами записками. Здесь, на базе госпиталя, Бурденко разрабатывал новые методы операций на открытом мозге, которые потом проводили в полевых условиях сотни других врачей, спасая тысячи жизней.
Тогда же госпиталь оказался главной базой для внедрения собственных советских антибиотиков. В 1944 году здесь прошли клинические испытания отечественного пенициллина-крустозина, созданного профессором Зинаидой Ермольевой. Препарата катастрофически не хватало, не было технологий и предприятий для массового производства, так что выращивать его приходилось полукустарным лабораторным способом. И тем не менее его появление изменило все: инфекции, которые буквально уничтожали раненых, приводя к ампутациям и смерти, теперь отступали всего через несколько дней лечения.
После окончания войны в 1946 году госпиталь получил свое нынешнее имя – имя Николая Бурденко.
От барокамер до робота с живыми чернилами
После войны в госпитале продолжали испытывать новые передовые медтехнологии, которые потом расходились по всей системе здравоохранения. В 1960-х годах лефортовские хирурги одними из первых в стране освоили методы селективной ангиографии, научившись исследовать пораженные сосуды через микропроколы, без тяжелых полостных разрезов. В 1970-х здесь исследовали перегрузки у космонавтов и первыми в мире применили барокамеры для лечения обычных больных с травмами легких, сердца и отравлениями.
В конце XX века в госпитале внедрили тактику Damage Control для спасения тяжелораненых. Пациентам в критической ситуации останавливают кровотечение и стабилизируют состояние, а потом дают организму сутки на передышку, прежде чем приступать к серьезным изнурительным операциям. А на рубеже веков хирурги госпиталя освоили воссоздание лиц, пострадавших при тяжелых травмах или взрывных ранениях. Теперь разрушенные кости черепа сканируют, моделируют на компьютере и печатают индивидуальные титановые импланты.
В декабре 2023 года госпиталь Бурденко сделал еще один шаг к медицине будущего: новые живые ткани были напечатаны прямо внутри раны. Робот-манипулятор сам отсканировал повреждение и заполнил его биочернилами из клеток самого пациента – такие ткани, как оказалось, приживаются особенно быстро и успешно.
И сегодня, 320 лет спустя после петровского указа, госпиталь продолжает осваивать и совершенствовать новые медицинские технологии, которые со временем могут стать повседневной реальностью для тысяч российских больниц и спасением для тысяч жизней.
