В начале 1888 года в клинику Виллие при Санкт-Петербургской Военно-медицинской академии привезли мужчину. Он был совсем не стар, всего сорок один, но выглядел совершенной развалиной: мучительный ревматизм, глубокие язвы, лихорадка, страшные боли в правой половине лица, из-за которых он не мог есть и дошел до серьезного истощения. Пациентом занялись отличные доктора, а консультировал лично профессор Сергей Петрович Боткин, лучший терапевт империи. Но и он оказался бессилен.
Его пациент прожил слишком бурную жизнь и слишком рисковал, болтаясь в море и выживая в тропических дождевых лесах. Из дальних странствий он привез множество научных открытий и описаний, горы бумаг и биологических экспонатов, красавицу жену и тот букет таинственных тропических болезней, который вот-вот его уничтожит.
О нем писали газеты, живописуя его жизнь среди дикарей-папуасов, получалось героически и романтично. В реальности все было, пожалуй, проще, сложнее, и все-таки интересней. Просто как-то раз в сентябре 1871 года корвет «Витязь» принес его к берегам Новой Гвинеи и оставил среди людей, живущих в каменном веке, с двумя помощниками, которые практически сразу же слегли с тяжелой малярией. Двадцатипятилетний ученый остался один на один с незнакомым миром – и не только выжил, но и смог узнать этих странных людей, непохожих ни на какие другие народы, подружиться с ними и рассказать о них всему миру.
Его звали Николаем Николаевичем Миклухо-Маклаем, он был знаменит, и он умирал.
Красивое имя, высокая честь
Честно говоря, никаким Маклаем он изначально не был. Миклухо – вот это была его родная фамилия, унаследованная от отца, инженера-путейца родом с Украины. Мать его, в девичестве Беккер, имела немецкие корни, и шотландской фамилии взяться было решительно неоткуда. Была какая-то смутная легенда, которую сам Николай Николаевич, скорее всего, и придумал, будто предком его был натуральный шотландец по фамилии Маклей (MacLay), солдат-наемник, еще в XVII веке под Берестечком попавший в плен к казакам, прижившийся, обрусевший, женившийся на казачке и постепенно превратившийся в Миклуху.
Он прибавил к своей фамилии звучное «Маклай», когда выехал за границу, присовокупив уже заодно и величественное «фон» – Николай Николаевич фон Миклухо-Маклай, так он подписывал свои первые научные статьи. Позже, уже в России, с трудом узаконил эту эффектную фамилию в паспорте.
За границей молодой человек оказался, потому что выучиться в России не получилось – в 1861 году он еще 15-летним юношей оказался вместе с братом Сергеем в Петропавловской крепости за участие в студенческих демонстрациях, а когда поступил все-таки в Петербургский университет вольнослушателем, его выставили и оттуда, навсегда закрыв путь к отечественному образованию.
Доучиваться пришлось в Гейдельберге, Лейпциге и Йене, он никак не мог выбрать предмет, метался между философией и юриспруденцией, пока наконец не остановился на медицине, а затем – на естественных науках. В Йене его взял под крыло и в экспедицию на Канары знаменитый биолог-эволюционист Эрнст Геккель. На Канарах-то, глядя на лазурные волны и препарируя акул и морские губки, Миклухо-Маклай понял, что не медицине и не лабораторным опытам, а вот этому самому – странствиям, диковинным существам, открытию неоткрытого и описанию неописанного – мечтает посвятить свою жизнь.
В поисках «промежуточного звена»
В те времена расизм воспринимался как вполне респектабельная академическая наука, а европейские ученые усердно искали «промежуточное звено» между обезьяной и белым человеком. Главными кандидатами на эту роль назначили чернокожих жителей Океании – папуасов и австралийских аборигенов. В качестве доказательств писалось, к примеру, что у папуасов Новой Гвинеи волосы на голове растут не равномерно, а пучками, что их конечности и черепа не такие, как у белых, а значит, они стоят на более низкой ступени эволюции и биологически неспособны к цивилизации. Из этого как бы сам собой следовал вывод, что и порабощение таких существ не то чтобы грех. Так полагал и Геккель, которого Миклухо-Маклай уважал безмерно. И все же он захотел лично проверить эту гипотезу. Путем сложных ухищрений он добыл скромное финансирование на такую экспедицию и прибыл в Новую Гвинею.
Он едва успел обосноваться на новом месте, как туземцы с копьями в руках пришли выяснить, что за странный пришелец оказался на их берегу и не лучше ли поскорей от него избавиться. Вместо того, чтобы защищаться, угрожать или пытаться объясниться (обе стороны понятия не имели о языке друг друга), он просто лег на циновку и притворился спящим. Озадаченные аборигены посовещались и удалились.
Он жил там, уезжал и возвращался снова, проведя на этом берегу в общей сложности три года. Препарировал и описывал местную живность, испытывал на себе прелести тропических лихорадок, пытался примениться к местному климату и природе и старался понять людей, до сих пор охотившихся с каменными орудиями. Он открыл тайну пресловутых «пучков», которые якобы изобличали в местных жителях не вполне людей, – это был лишь принятый у них способ укладывать волосы. Тщательно и добросовестно исследовал строение их кожи, форму черепов, разрез глаз, мышечные рефлексы. И не нашел ни одного принципиального отличия, которое отделяло бы темнокожего островитянина от белого человека.
Они называли его «Тамо Рус» или «Каарам тамо» – то ли Человек с Луны, то ли Человек, Белый, как Луна, то ли просто от слова «рус», русский, перенятого у него же. Вероятно, он не был совсем уж первым белым человеком, которого они видели, но впервые они видели такое странное создание так близко и так долго – и оно не было для них опасно. Говорили потом, будто они считали его божеством. Врали! Хитрые туземцы быстро убедились, что из раны у него идет такая же красная кровь, как у любого из них, а значит, ничего сверхъестественного в нем не было. Хотя он, безусловно, вызывал у них любопытство не меньшее, чем вызвали бы они сами, окажись в своем привычном облике где-нибудь посреди Петербурга.
Люди как люди
Доверие туземцев молодой исследователь завоевывал не только стойкостью духа, но и своими медицинскими навыками. Его походная аптечка была невелика, и, вероятно, запас хинина, остро необходимый на острове, быстро кончался, но он старался помогать, чем мог, туземцам, страдающим от инфекций, ран, тропической лихорадки и гниющих в местном климате язв.
Он постарался избавить их и от голода, который регулярно преследовал прибрежных жителей. Питались они главным образом корнями таро и ямса. Маклай привез с собой семена культур, о которых на острове отродясь не слышали, и саженцы плодовых деревьев – манго, хлебного дерева, лимона и апельсина, – учил туземцев правильно ухаживать за новыми растениями. Через несколько лет эти посадки спасли много жизней в период, когда таро и ямс в очередной раз подвели.
Он познакомил жителей Новой Гвинеи и с железом. Чтобы свалить одно дерево для постройки хижины или пироги, у мужчины, вооруженного каменным топором, уходили недели тяжелого труда. Тогда он привез им железные топоры и ножи. Это была почти что магия, хотя, справедливости ради, надо отметить, что те, кому досталось волшебное орудие, сочли себя чрезвычайно важными особами и начали потихоньку притеснять остальных.
Он изучал их язык, но не навязывал своего, не пытался навязать европейскую одежду и европейские ужимки, чем часто грешили тогдашние путешественники. Иногда они крали его вещи, иногда в ужасе удирали, увидев, как он поджигает спирт, чтобы стерилизовать инструмент. Но постепенно привыкали к нему.
Изучая их обычаи, традиции, особенности быта, Миклухо-Маклай пришел к окончательному выводу: никаких «промежуточных звеньев» нет, люди разных рас принадлежат к одному биологическому виду.
Отчеты Миклухо-Маклая в антропологических обществах Берлина, Парижа и Петербурга вызвали шок. Молодой русский биолог разносил теории ведущих ученых, доказывая, что люди, независимо от цвета кожи, формы носа или странных «пучков» на голове, одинаково имеют право на свободу и милосердие.
Против рабства
Во второй половине XIX века Океания превратилась в огромный невольничий питомник. Европейские суда подходили к берегам Новой Гвинеи, матросы заманивали туземцев на борт подарками или просто устраивали облавы, увозя мужчин на плантации Фиджи и Самоа, где они гибли тысячами. Этих работорговцев называли «черными дроздами». Он пытался бороться с ними, помогал защищаться «своим» туземцам, так что дрозды начали обходить этот берег стороной. Однажды нанялся на шхуну, промышлявшую работорговлей, чтобы, всерьез рискуя, собрать сведения и свидетельства. Открытую «Записку о похищении людей и рабстве в западной части Тихого океана» он направил правительству Британии.
Маклай видел результаты визитов белых людей на острова: сожженные деревни, угнанных людей и ожесточение тех, кто уцелел и теперь любой корабль встречал градом стрел. Стало понятно, что берег, которому он дал собственное имя, его Берег Маклая, обречен, если он не защитит его.
Миклухо-Маклай разработал продуманный, юридически обоснованный, но, увы, совершенно утопический проект под названием «Папуасский Союз», который объединил бы деревни Берега в единое саморегулируемое туземное государство, которое управлялось бы советом старейшин, а сам Маклай представлял бы его на международной арене. Ему представлялось, что мировое сообщество можно убедить оставить эту землю в покое и предоставить этих людей их собственной судьбе.
С этим проектом он обращался к британскому правительству, слал гневные телеграммы «железному канцлеру» Отто фон Бисмарку (Германия как раз заявила о своих претензиях на северо-восток Новой Гвинеи). Совсем не замечать его было нельзя, имя русского исследователя было на слуху, но от него отмахивались вежливыми отписками, как от докучливого насекомого.
В отчаянии он обратился к Александру III с предложением установить над Берегом Маклая российский протекторат и даже основать там свободную колонию русских переселенцев. Император создал комитет для рассмотрения этого вопроса – и проект провалился.
Короткое счастье
Под свои путешествия и исследования он каждый раз находил деньги почти что чудом. Русское географическое общество выделяло субсидии, но нерегулярно, и сущие копейки. Он занимал деньги у иностранных купцов и банкиров под честное слово и будущие гонорары за публикации научных трудов, и однажды сумма его долгов достигла совершенно неподъемных десятков тысяч. Спасибо русскому императору – выручил собственными деньгами.
Будучи в Австралии, Николай Николаевич познакомился с Маргарет-Эммой Робертсон-Кларк – молодой вдовой, дочерью сэра Джона Робертсона, который трижды занимал пост премьер-министра колонии Новый Южный Уэльс. Русский ученый, не такой уже и молодой, вечно больной и совершенно безденежный, к тому же православный, в то время как сама она была протестанткой, – словом, этот человек был ей совсем не парой, нечего было и думать. Но она влюбилась. И несмотря на протесты родных в 1884 году был заключен брак.
Она стала его женой, другом, секретарем и сиделкой, матерью его сыновей. Вечное безденежье, переезды – ей все было нипочем, если бы было надо, она поселилась бы с ним на Новой Гвинее. Но он, чувствуя себя все хуже, выбрал вернуться в свой холодный Петербург.
Они прожили вместе всего четыре года. В 1888 году исследователь Николай Николаевич Миклухо-Маклай умер, по всей видимости, от запущенного рака, давшего метастазы в верхнюю челюсть – к этому склоняются современные ученые, исследовавшие его череп, который он завещал науке.
Маргарет осталась в чужой стране одна с двумя крошечными детьми и огромными долгами. Снова выручил Александр III, назначивший вдове пожизненную пенсию, благодаря которой она смогла вернуться в Австралию и прожить долгую жизнь, так и не выйдя замуж снова.
Колониальный раздел мира завершился. Берег Маклая официально стал частью Германской Новой Гвинеи и получил новое название – Земля Кайзера Вильгельма. Европейские плантаторы быстро навели там свои порядки.
