12 февраля 1981 года. Аэродром в Киржаче. Петр Задиров должен проверить, как парашют будет открываться при низкой температуре. Петр согласился на прыжок с высоты восемьсот метров – хотя знал, что это ниже допустимого минимума для испытаний. Стандарт для прыжка – тысяча двести. Тысяча метров – уже риск. Восемьсот – предел для прыжка, ниже которого не работают ни расчеты, ни инструкции.
Да ничего не работает. Такой прыжок – это 3 секунды свободного падения и 2 минуты до земли. Это штатно. А что успеешь за 2 минуты, если основной парашют не раскрылся? Задиров принял решение прыгать обдуманно. Новая парашютная система почти была готова к запуску в производство, но в назначенный день испытания было очень облачно и камеры, которые в обязательном порядке должны были фиксировать прыжок испытателя (чтобы, если что-то пойдет не так, можно было установить причины отказа оборудования, если сам испытатель уже не сможет ничего рассказать) на большой высоте ничего не видели.
Однако сроки поджимали, на производстве горел план, и Задирова попросили пойти навстречу. И он согласился. Потому что если не проверить сейчас, в серию может уйти недоработка.
Сто метров до земли
Прыжок. Скорость – около четырехсот километров в час. Основной парашют не раскрылся. Понятно. Следующее действие – нужно отцепить основной парашют. Один из замков заклинило. А отцеплять парашют, висящий на одном замке, нельзя – он моментально уйдет вниз, начнется страшнейшее вращение, при котором запасной купол сто процентов не сработает. Ладно! Если отцепить парашют нельзя, надо резать стропы.
Только это бесполезно: высота низкая, ничего отрезать он уже не успеет, а если и получится – не хватит высоты для раскрытия запасного парашюта. И вдруг мысль: лед! В пазах заклинившего замка мог схватиться лед! Если добросовестный техник решил протереть замки перед полетом, то на такой высоте и при такой скорости металл мог мгновенно схватиться.
Задиров сорвал перчатку и стал тереть гашетку пальцем, разогревая механизм. Несколько секунд – лед от трения тает и гашетка уходит вниз. Так. Замок сработал. Основной парашют? Отцепился. До земли считанные десятки метров. Петр хватается за кольцо запасного парашюта. Да только высота уже ниже 100 метров.
Низко, слишком низко.
Удар.
Позвоночник цел
Он упал в огромный сугроб на взлетной полосе и первым делом попробовал пошевелить руками и ногами. Ноги шевелятся. Попробовал встать – все тело пронзила резкая боль, где и что болит – непонятно, но встать получилось. Позвоночник цел! «Значит, не придется уходить из профессии», – вспоминал Петр Задиров свою первую мысль после падения. Начал машинально, как принято, собирать парашют. Увидел, что по огромному полю к нему бегут, как муравьи, люди, едут машины, пожарные, скорые.
– Считается, что выжить при таком раскладе шансов ноль. Меня все время спрашивают, успел ли я испугаться? И каково это – лететь к земле, понимая, что при столкновении ты точно умрешь? – рассказывал потом Задиров. – Нет, я не думал об этом. Борьба шла до конца – не было времени на страх.
Потом врачи зафиксируют чудо – у упавшего с неба практически без парашюта Задирова нет ни одного перелома! В справке, которую он хранил всю жизнь, так и написано: «множественные ушибы правого бедра при падении с самолета с высоты 800 метров».
Сон
Как это могло произойти? Разве можно остаться живым в такой ситуации?
За некоторое время до чудесного спасения Петра Задирова ы точно такой же ситуации оказался – и погиб его друг, испытатель Владимир Силенков.
– Он разбился прямо у него на глазах. И Задиров понимал, что на этом месте мог быть он сам, – вспоминает рассказ Петра журналист Ольга Стефанова. – И вскоре после этой трагедии и его падения с высоты восемьсот метров Задирову приснился сон: парашют не раскрывается, отказ, он падает, сделать ничего нельзя.
У Задирова мелькает мысль: «Обо что я ударюсь?». Внизу – поле, за ним темная полоса леса, обледеневшая дорога. И на дороге – крошечная точка. Она увеличивается, увеличивается и обретает очертания. Это его мать. Она поднимает голову, быстро снимает с плеч оренбургский пуховый платок и растягивает его перед собой. Он падает прямо в этот белый пушистый платок – и просыпается. Поэтому он всегда говорил, что то, что он остался жив, – это чудо маминой веры. А сон – только подтверждение этого.
Петр Иванович часто повторял, что всю жизнь чувствовал материнскую молитву. Она сопровождала его с самого детства – с тех самых вечеров, когда мамины заботливые руки надевали на него нательный крестик, когда она брала его за руку и вела в избушку соседки, где собирались молящиеся женщины. Маленький Петя засыпал на теплой печке под негромкий, ровный шепот бабушек, и сквозь их голоса всегда различал один – ясный, твердый, теплый материнский: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас…».
«Ты почему не подписал?»
По словам друзей, Задиров был спокойным и миролюбивым человеком. Но если дело касалось важных вещей – переубедить его было невозможно. В начале карьеры Петру предложили подписать документы о выполненных прыжках, которых фактически не было. Задиров тогда только пришел в профессию.
Он поехал в командировку, в составе группы, которая выдает заключение о допуске системы в производство. Фактических прыжков было три. Но внезапно ему на подпись лег документ, где было написано о том, что состоялось 30 прыжков, то есть достаточно для того, чтобы сделать вывод о работоспособности системы.
– Главное, чтобы система вышла к сроку, – убеждали его коллеги. – Подпиши уже! Так все делают.
Задиров отказался. И тогда у них произошел разговор с ведущим испытателем. Тот спросил: «Ты почему не подписал, ты хочешь сказать, я не прыгал?». Задиров ничего не ответил: была молчаливая сцена, немая, после которой он уехал в Москву. Отказ подписывать документ стоил ему нескольких бессонных ночей, но и иначе он не мог, ведь если сегодня закрыть глаза на фикцию, завтра кто-то погибнет.
Система вышла в серию – подписали допуск без его участия. И спустя время произошла трагедия – из-за отказа оборудования в Нижнем Новгороде погибла девушка. Задиров называл это преступлением и говорил об этом на всех уровнях очень жестко.
Восемь месяцев без неба
Следующее тяжелое испытание в жизни Петра Задирова – время, когда его отстранили от работы. На работу пришло анонимное письмо с доносом: Задиров, дескать, прописан с нарушениями. В советское время это имело значение. Прописка была аннулирована, а без нее – невозможно оформить трудовую книжку и работать испытателем.
По иронии судьбы, это снова случилось в феврале, на руках – двое маленьких детей, жена и пожилая мать. Все оказались на улице. У него было оплачено жилье, но на это не посмотрели и попросили на выход. Он говорил, что сходил с ума не столько от бытовых сложностей, сколько от невозможности прыгать. Отсутствие неба оказалось тяжелее удара о снег.
Восемь месяцев он провел вне профессии.
Мамин храм
Отец Задирова умер рано. Мать работала дояркой, по двенадцать часов в день. В их деревне храм был разрушен большевиками. Так она после смены шла читать Псалтирь по умершим по избам, куда просили – читала до полуночи, а в пять утра снова вставала на ферму. Его дядя пришел с войны живым, но раненым – на голове осталась огромная вмятина.
Задиров говорил, что всегда помнил о честном, порядочном труде своих близких и в тот момент, когда его уговаривали на что-то закрыть глаза, подписать подложный документ, получить за это свою «долю» – он думал, что не может предать своих близких, которые всю жизнь трудились, отдавая свое здоровье и силы, и никогда не поступались своей порядочностью.
Когда у Петра Задирова появились средства, он построил храм в родном селе. Он рассказывал, что привык жить в палатках и довольствоваться малым, поэтому он не мог и не хотел вкладывать в свое богатство – и тогда он вспомнил свое село Новоникольское Оренбургской области, в котором он вырос. Село, где не было даже храма, при этом люди в нем жили своей простой, но искренней верой и молитвами. Он вспоминал, как к матери приходила старушка-соседка по прозвищу Солоня, отсидевшая 12 лет на Соловках за то, что пыталась предотвратить разрушение храма.
– Сельский храм уничтожили в 1928 году, и вместе с ним исчез привычный уклад жизни, – вспоминает рассказы Петра Ивановича о его детстве журналист Ольга Стефанова. – Умер сосед, а отпеть его негде, родился ребенок, а окрестить некому. И тогда эти бабушки решили: будем собираться по домам и сами молиться.
Мать брала маленького Петра за руку и шла в дома, где нужно было проводить человека в последний путь, помянуть на 3-й, 9-й или 40-й дни, покрестить младенца, читала молитвы, потом собирали скромный стол: кисель, рис, присыпанный сахаром… И когда у Петра Задирова появились деньги, он ясно понял, что хочет построить этим бабушкам храм, чтобы они могли поминать своих «Микифоров» не в своих покосившихся избушках, а в церкви. Храм Казанской иконы Божией Матери был возведен в 1999 году.
– Местные жители называют храм в Новоникольском не иначе, как «Мамин храм». Все знают, что Петр Иванович построил его в память о своей маме, вера которой не раз спасала ему жизнь, – говорит Ольга Стефанова.
А позже на средства Петра Задирова появился храм в Антарктиде – в память тех, кто оставил свою земную жизнь среди снега и льда.
«В это воскресенье мы с вами прыгаем»
Идея храма в Антарктиде родилась из разговоров с начальником Российской Антарктической экспедиции Валерием Лукиным. Об этом вспоминает архиепископ Бежецкий и Удомельский Каллистрат, который был первым настоятелем храма. Сидя на лавочке после службы в Новоникольском, начальник экспедиции поделился своей болью.
Его сын погиб молодым, как и многие полярники, но в Антарктиде православных храмов нет, зато есть экуменистическая часовня всех религий, построенная американцами. Задиров загорелся сразу. Так появился православный храм на ледяном континенте – деревянный, собранный по бревнышку. Духовное окормление Патриарх поручил Троице-Сергиевой Лавре. Владыка Каллистрат вспомнил и личное – как однажды Петр Задиров исполнил его детскую мечту.
– Я всю жизнь мечтал прыгнуть с парашютом, и вот решился сказать об этом Петру Ивановичу, – рассказывает архиепископ Каллистрат. – При этом решил, что если он сейчас скажет: «Владыка, вам не надо», я скажу, ну, и ладно. А он говорит: «В это же воскресенье мы с вами прыгаем». Я не служил в то воскресенье.
Перед прыжком Задиров пошел в храм помолиться. И там он написал записочку, а в лавке была строгая женщина. Она пробежалась глазами по именам и спрашивает у Петра, а, мол, все себя хорошо ведут, крестики носят, в храм ходят? А Петр говорит: «Да, все благочестивые, даже один епископ есть, Каллистрат. Правда, он сейчас на аэродроме прыгает». И эта женщина: «Как? В воскресный день! Вместо службы! Какой архиерей не благочестивый!».
«Мне бы еще миллиончиков сто»
Петр Задиров был небольшого роста, но умел говорить так, что его слушало самое высокое начальство. Комичную, но вместе с тем ярко характеризующую Задирова историю, вспоминает его друг детства Петр Еремеев. Однажды их с Задировом пригласили на юбилей Александровского района Оренбургской области. Приехали главы всех районов, кто главе района картину дарит, кто конверт с деньгами.
– Я в барсетке начал рыться, три тысячи нашел. Тут говорят «Задирову приготовиться», я говорю: «Петя, дать тебе 3000, или у тебя есть, что подарить?» – со смехом вспоминает Еремеев. – Он посмотрел на меня, встал, прошел на трибуну и начал: «Я родился в глухой деревне, учился в местной школе. Мама у меня доярка, отец умер рано, а я Божьей помощью закончил школу. Испытателем был. Храм построил в Новоникольском и в Антарктиде. На Валдае сейчас церковь строю, мне бы еще миллиончиков сто надо». И все как встали, как захлопали. И наверняка помогли ему. Вот так он умел говорить.
При этом Задиров никогда не скупился на помощь нуждающимся людям. Друзья вспоминают, что перед входом в храм он обычно доставал стопку тысячных купюр, и, не глядя, раздавал в руки изумленным нищим.
Небо, прыжки, аэродромы
Задиров полюбил небо с детства. Когда Петр окончил школу, он хотел пойти учиться на военного летчика, как и его отец. Но мать пришла в ужас – с отцом Петра ей не случилось жить долго и счастливо. После войны он вернулся живым из плена, но советская власть не поверила в чудесное возвращение советского летчика и вместо наград и почестей отправила в лагеря. Отец выжил и там, вернулся, но был уже смертельно больным человеком.
Мать никогда не говорила, что против идеи Петра, но аккуратно подкидывала свои идеи: например, она предложила подать документы в Московский авиационный институт. Петр съездил туда, выяснил, что там учат авиаконструкторов, а не летчиков, и поступать не стал. А вернувшись домой, попытался пройти в Гагаринское училище г. Оренбурга. Пять раз пытался Задиров пройти необходимых для поступления врачей. Но стоило ему переступить порог медкабинета, как пульс от волнения неумолимо подскакивал.
И вот однажды, услышав по радио про Ижевский аэроклуб, Задиров поехал в Ижевск. Уже через три месяца он прыгнул с парашютом. И понял, что, наконец, нашел себя. И всю жизнь был благодарен Богу, что так все устроилось. Причем все получилось даже лучше, чем он мечтал.
Жизнь завертелась стремительно: второй спортивный разряд по парашютному спорту, учеба в московском институте, центральный аэроклуб. А потом он стал не просто парашютистом, а вошел в состав элитного отряда испытателей парашютных систем.
– Летом 1980-го года Задиров вместе с товарищами по аэроклубу оказался в Киржаче, где работала летно-испытательная база Московского НИИ автоматических устройств (ныне парашютостроения), – рассказывает Ольга Стефанова. – Его приняли стажером, и впереди были испытания нового парашюта-«крыла», предназначенного для разведывательных подразделений. Работы проходили в горах – на Эльбрусе.
В составе группы альпинистов он трижды поднимался к вершине, чтобы на месте оценить условия и принять решение: допустим ли прыжок в данный момент или риск превышает допустимое. После завершения программы он так понравился, что его зачислили в отряд испытателей. На весь Советский Союз таких специалистов было всего пятнадцать.
«Похороните меня здесь»
Пётр Иванович погиб 15 марта 2020 года, когда спешил на раннюю Литургию в московский Преображенский храм на платформе Трикотажная. Он немного не дожил до юбилея, летом ему должно было исполниться 65 лет.
– За два дня до гибели он позвонил мне, попросил о встрече – рассказывает его друг Владимир Соловьев. – Мы договорились, назначили время. А через день он погиб на железнодорожных путях. По его голосу у меня было ощущение, что он хотел сказать мне что-то важное. Только что? А последнее его сообщение мне было таким: «Не забывай Бога. Помни заповеди».
Машинист поезда видел его, сигналил, но затормозить не успел, всё произошло слишком резко, быстро.
– Было расследование, там были видеокамеры, всё зафиксировано. Пётр Иванович просто не слышал приближающегося поезда, – вздыхает Ольга Стефанова. – Как будто бесы на голову ему надели мешок. Не слышал и не видел. Просто шёл, переходил пути – как обычно, спешил на службу.
Накануне гибели, Великом постом, они с супругой были в любимом Дивеево, где ему стало плохо, вызывали скорую. И тогда он попросил монахинь: «Если со мной что-то случится, похороните меня, пожалуйста, здесь, в Дивеево».
Задиров много помогал монастырю, входил в его попечительский совет, поэтому принято было решение похоронить его на монастырском кладбище.
– Пётр Иванович сделал много добра для меня лично, как в работе, так и в духовной жизни… Мы много летали с ним на самолётах, по разным делам – и в Оренбург, и в Питер, и в Антарктиду, – замечает Стефанова. – Но куда бы мы не летали, у Петра Ивановича всегда было место возле окошка. Чтобы в полете видеть небо.
Благодарим Ольгу Стефанову за помощь в подготовке статьи и подборе иллюстративного материала.
