Зимой 1943 года худой мальчишка стоял под мостом, чтобы не упасть, держался за ледяную сваю и шептал одно: «Господи, спаси». Через 20 лет Иннокентия Смоктуновского будет знать вся страна как Гамлета, князя Мышкина, Юрия Деточкина… Но тогда он был всего лишь чудом бежавшим из лагеря военнопленным, которого могли застрелить в любую секунду.
Отец Смоктуновского ушел на фронт в первые дни войны и в 1942-м пропал без вести, сам Кеша тогда еще учился в десятом классе. Будущий великий актер был вынужден рано повзрослеть и стать кормильцем для большой семьи (всего у Смоктуновичей – это их настоящая фамилия – было шестеро детей). Работал статистом в Красноярском драматическом театре, а параллельно окончил фельдшерско-акушерское училище и помогал в госпитале при воинской части.
В январе 1943 года, накануне совершеннолетия, 17-летнего парня призвали на фронт. Сначала было пехотное училище, в августе Иннокентия отправили в самое пекло, на Курскую дугу.
Яма, вырытая руками в голой степи
Не прослужив и года, в декабре 1943 года в ходе боев за освобождение Украины Иннокентий Смоктуновский попал в плен. Его и других военных отправили в импровизированный концлагерь под открытым небом в Житомирской области – огромный кусок земли в чистом поле, огороженный колючей проволокой, вокруг на десятки километров ровная степь. Никаких бараков, только у въезда строения для охранников.
Чтобы спрятаться от снега и дождя, руками, котелками рыли ямы, залезали в них и накрывались сверху шинелью. Все «убежища» стояли ровными рядами – немецкий порядок. На обходах охранники считали пленных по головам, в каждой яме по одному человеку. Кто не поднялся – заболел, уснул, умер – получал автоматную очередь. Труп вытаскивал шныри и сваливали в общую кучу.
Кормили баландой, к которой брезговали притрагиваться даже голодные крысы. Вскоре Смоктуновский подхватил дизентерию: оправиться, кроме собственно ямы, было негде, а расстройство желудка было жесточайшее, хоть он почти ничего не ел.
Как-то увидел у шныря, который помогал оттаскивать трупы, буханку хлеба… выменял на свои почти новые сапоги. У него была еда, а на ногах резиновые чуни из автомобильных покрышек. Иннокентий Михайлович старался есть хлеб мелкими кусочками, но не вышло… опомнился, когда буханки уже не было. Наесться не удалось, все немедленно вышло обратно, он чуть не умер.
«Брат, я не дойду. Спрячь меня»
Спустя месяц с небольшим началось наступление советских войск, и немцы решили отвести пленных в другое место. Построили в длинную колонну по пять человек в шеренге и погнали. По дороге был склад с военным обмундированием, чтоб добро не пропадало на каждого одели по две шинели.
У Смоктуновского от слабости, голода, дизентерии все плыло в глазах, будто он засыпал. Когда немного приходил в себя, его место в колонне оказывалось занято. Так он медленно оказался в хвосте, в числе самых слабых, которых ждала неминуемая смерть. Умирать не хотелось, откуда-то взялись силы – и он начал рваться вперед, обгонять других.
Колонна остановилась, так Смоктуновский очутился на мосту через какую-то небольшую речку.
«Почувствовал, что страшно хочу пить. Внутри все горело. Подошел к конвойному немцу: «Камрад! Тринкен!» Тот ничего не ответил и только махнул рукой, сняв ее со ствола автомата. Мол, иди. И я вышел из колонны и пошел вниз по крутому берегу», – вспоминал актер в мемуарах.
Попытался разбить лед ногой, но был настолько слаб, что не хватало сил на хороший удар. Расплакался… Сверху спустился еще один пленный, разбил и оба попили.
«Брат, я не дойду. Спрячь меня», – еле слышно попросил Смоктуновский. Под мостом были сваи, вокруг которых нанесло много мусора, засохший камыш, ветки. Напарник испугался и убежал, упал и случайно стер следы Иннокентия. А тот прижался к свае и стоял не дыша.
Колонна тронулась, с моста скатился офицер, упал, и его пистолет из руки пролетел мимо ног пленника. Военный на четвереньках пополз за оружием, нашел, встал и начал осматриваться, но с той точки Смоктуновского уже не было видно.
«И тут я стал молиться. Господи, спаси! Господи, помилуй! Офицер с пистолетом в руке полез наверх, назад мимо меня не пошел, побоялся идти по льду», – вспоминал актер.
От смерти спасала только вера
Смоктуновский верил, что Бог помогал ему на войне. Только этим мог объяснить, почему столько раз был в сантиметре от смерти, но оставался жив: «Я знаю, что нас только Бог спасает. Мы сами ничего не можем».
Еще в детстве он жил у тети Нади – доброй набожной женщины. Времена были тяжелые, есть было нечего, и Кеша подворовывал на рынке, ей, естественно, не говорил, просто приносил еду домой под каким-нибудь предлогом.
Как-то родственница дала ему аж целых 30 рублей, большие по тем временам деньги, и попросила сходить в местный храм и сделать пожертвование. Мальчишка шел и планировал располовинить деньги: одну часть отдать, а вторую медленно тратить на продукты.
Но когда зашел, будто что-то его подтолкнуло, и он протянул собирательнице пожертвований все купюры.
До конца жизни Смоктуновский считал, что именно этот случай спасал его от пуль во время войны. Тем более сумма символическая: 30 рублей как 30 сребреников.
Он много раз стоял на краю гибели, но чудом оставался цел и невредим. Еще в начале службы Смоктуновскому дали особое задание: под обстрелом переплыть Днепр и доставить донесение в штаб. Для подстраховки отправили двоих, напарника ранило, только вошли в воду, Иннокентий двигался дальше. Глубина небольшая, он хватал воздух, подныривал, старался прорваться сквозь зону обстрела. Непонятно как, но доставил сообщение, и повторил это не раз. За этот подвиг в октябре 1943-го Смоктуновский был представлен к награде. Правда, медаль «За отвагу» он получил лишь 49 лет спустя, на сцене после спектакля.
В другом бою из 130 сослуживцев выжили только четыре человека, включая Смоктуновского. Они ползали по телам погибших товарищей, собирая остатки патронов, гранат и оружия.
«За всю войну я ни разу не был ранен. Самому странно – два года настоящей страшной фронтовой жизни: стоял под дулами немецких автоматов, дрался в окружении, бежал из плена… А вот ранен не был», – удивлялся сам актер.
«Тетенька, не бойся, я русский»
Так же случилось в тот раз – немец его не заметил, ушел. Смоктуновский простоял под мостом до позднего вечера. «Ох, вот когда мне стало по-настоящему страшно. Неужели удалось бежать? Неужели свободный? А вдруг снова схватят, вернут. Нет, даже связываться не станут, просто хлопнут на месте».
С наступлением темноты стало понятно: недалеко деревня, небольшая в несколько домиков. На счастье, оттуда к реке пришла женщина с коромыслом и ведрами. Смоктуновский из последних сил прошептал: «Тетенька, не бойся! Я русский!»
Та в ответ ничего не сказала, только махнула рукой, мол, жди, и ушла. Вернулась нескоро, когда погасли огни в окнах всех домов. Тогда крестьянка снова подошла к мосту: «Как только луна за тучу спрячется, быстро беги к крайней хате».
Она его встретила на улице, завела в дом. Там в цинковой лохани уже была нагрета вода, хозяйка помогла раздеться. Всю одежду сгребла в кучу и унесла куда-то. «У меня из-за дизентерии все было нечистое, я весь был нечист, и вонь шла от меня страшная. Но тетка и виду не подала, усадила в горячую воду, стала намыливать мне голову. А я сразу так разомлел, что стал засыпать в ванной. Силенки кончились, не мог себя даже мочалкой тереть. Она меня вымыла, дважды воду поменяла».
«Нельзя, заворот кишок»
Женщина выдала спасенному солдату чистую рубаху, кальсоны, после посадила за стол и налила маленькую кружку молока, дала небольшой кусочек хлеба – по Смоктуновскому было видно, что у него дистрофия, крестьянка боялась, что может случится заворот кишок.
Тот мигом все проглотил и остался голодным. Хозяйка отправила его спать на печку, а сама куда-то вышла. «Я лежал и чуть с ума не сходил оттого, что где-то близко пахло теплым хлебом! И тут увидел, что под потолком лежат несколько круглых караваев, накрытые полотенцем. Не помню уже, как это получилось, но я кинулся, схватил один и впился в него зубами. При этом не удержался и свалился на пол вместе с хлебом. Прибежала хозяйка, стала отнимать еду с криком: «Заворот кишок, заворот кишок! Нельзя», и мы стали драться».
Она без труда справилась с худым солдатом… Смоктуновский сидел на полу и по-детски плакал от обиды и голода. Даже от съеденных кусков у него начал болеть желудок.
Крестьянка прятала его пока тот поправился и окреп. Рисковала каждый день, ведь наказание тем кто укрывал беглых пленных одно – расстрел.
За месяц Смоктуновский окреп и его проводили в лес к партизанам.
После окончания войны актер разыскал свою спасительницу Василису Шевчук и был ей благодарен всю жизнь. «Он звал ее «бабой Васей», и, став народным артистом, помогал всем, чем мог, до самой ее смерти. А потом делал добро ее детям и внукам. Помню, ее дочка приезжала к нам и в Ленинград, и в Москву», – рассказывала Мария Смоктуновская, дочь актера.
Пометка 39
Вернувшись на фронт, Иннокентий Смоктуновский освобождал советскую Украину и Польшу. Закончил войну гвардии старшим сержантом в немецком городке Гревесмюлене.
Казалось бы война позади, время начать все сначала. Но вскоре после демобилизации его вызвали в военкомат, где объявили: в паспорт поставят пометку 39 из-за того, что побывал в плену. Это означало, что Иннокентий Михайлович не мог проживать в 39 крупных городах СССР: «Я стал вторым сортом, неблагонадежным, заклейменным. Виноват в том, что не застрелился». Многих с таким штампом арестовывали и сажали, так как сомневались почему те уцелели и выжили.
Так актер оказался в Норильске, по сути в ссылке, хоть и не официальной. «Я жил в постоянном страхе, что в любую минуту меня могут посадить за то, что был в немецком плену и решил затеряться где-нибудь подальше. Почему-то выбрал Норильск – столицу ГУЛАГа. Наверное, потому, что дальше сослать было бы все равно некуда».
Приехать в Москву он решился только в 1955 году. Но ничего хорошего его не ждало: ни один театр Смоктуновского не принимал, худруки называли между собой «сказочный чудик». Полгода Иннокентий Михайлович ночевал на подоконнике заколоченного окна в подъезде дома возле метро «Кропоткинская», на чердаках и в подвалах. Ходил на кинопробы, но везде слышал одно и то же: вы не киногеничны, не советский типаж.
Его приютили в тесной театральной коморке друзья Римма Маркова и ее брат Леонид. Смоктуновский устроился в Ленком, где ему долго доставались небольшие роли. Но там произошла главная встреча его жизни с будущей женой Суламифью. Именно она стала его опорой и, благодаря знакомствам, поможет начать карьеру в кино.
Супруга Смоктуновского до последних дней хранила обувную картонную коробку, в которую Иннокентий Михайлович складывал самое дорогое, что у него было. Среди прочего – медаль «За отвагу» и пожухлая фронтовая газета со статьей, озаглавленной «Подвиг ефрейтора Смоктуновича».
Источники:
Анатолий Кимм «Гений. Повесть о Смоктуновском»
