Попутчики с интересом присматривались к молодому человеку, отправившемуся с попутным обозом из Санкт-Петербурга в Малороссию. Миловидный, русоволосый, по-городскому одетый, он не был похож ни на крестьянина, ни на ремесленника, ни на чиновника, ни на торгового человека. Тихий, скромный, но не такой, как все. А багаж и вовсе несуразный: узелок с одежонкой, деревянный ящик, а к нему что-то – не то рамы, не то зеркала – обернутые в рогожу. Взгляд молодого человека был печален.
– И что ж ты такое везешь? – не выдержав, спросил возчик.
– Краски, кисти.
– Маляр? – с уважением спросил возчик.
– Живописец.
– Вывески малюешь?
Молодой человек грустно усмехнулся:
– Пожалуй что и вывески…
В самом деле, что ему теперь придется писать – Бог весть. Еще несколько дней тому назад был он хоть и вольнослушателем, а все же учился в Академии художеств, где, между прочим, дважды занял первое место в академических конкурсах. Жил на квартире обожаемого своего учителя Степана Семеновича Щукина. Дни напролет (а иногда и ночи) рисовал: с натуры, по памяти, по воображению, копировал работы мастеров, глядел через плечо, когда работал учитель. А совсем недавно его картиной «Мальчик, тоскующий об умершей своей птичке», появившейся на столичной выставке, восхитилась императрица Мария Федоровна. Критики же были практически единодушны: быть Василию Тропинину большим художником.
И вот теперь этот художник, едва успевший получить основы профессионального образования, был спешно вызван в село Кукавку. Не к отцу-матери – родом он был из-под Новгорода и родителей своих не видал уже давно, не к молодой жене (ее еще не было). Вызван он был к своему хозяину. Ибо художник сам себе не принадлежал – был он движимым имуществом своего барина, графа Ираклия Ивановича Моркова.
Мальчик в приданое
В дом Моркова Василий Тропинин попал от его тестя, графа Антона Миниха. Семнадцатилетний тогда крестьянский сын стал частью приданого Натальи Антоновны – забавная безделица, хорошо рисующий парнишка, в хозяйстве пригодится.
Морков этой безделицы, впрочем, не оценил: искусство он ни в грош не ставил, художников считал пустыми людьми, а уж на тех, кто готов был тратиться на картины, и вовсе смотрел косо. Так что новый владелец решил пристроить парня туда, где от его способностей будет хоть какой-то ощутимый толк: учеником видного петербургского кондитера, пусть учится выделывать кремом розанчики и вензелечки.
Но как на грех, в доме у кондитера жил художник. И его ремесло привлекало Василия куда больше кондитерского. А тут еще Императорская Академия художеств позволила любителям всякого звания приходить, писать их постановки и натурщиков. И тогда уж напрасно жена кондитера, жалея юношу, уговаривала его не тратить время и силы на бесполезную возню с красками, сосредоточиться на том, что даст в будущем верный хлеб. Очень скоро стало ясно, что этот крестьянский парень родился настоящим художником, и свернуть его с этого пути не сможет уже никто.
Работы Тропинина увидел двоюродный брат Моркова. Молодой талант и безмерная тяга к искусству так впечатлили его, что он сам оплатил учебу Василия в Академии художеств. Правда, только вольнослушателем – на большее крепостному рассчитывать не приходилось. Но и этого было довольно: теперь он мог учиться у настоящего мастера, одного из лучших столичных портретистов своего времени.
И вот когда огромное дарование Тропинина было замечено уже и в свете, граф Морков срочно решил, что нечего его имуществу отираться в Петербурге. И вызвал его к себе в Кукавку. В Кукавку, читатель!
В Кукавке
Куда употребить гениального живописца в селе?.. Расписать дверцы кареты, написать портреты домочадцев. К счастью, граф взялся строить у себя в усадьбе храм, и Тропинину пришлось на ходу осваивать принципы архитектуры и приемы монументальной живописи. Но бо́льшую часть времени в этот период его используют как домашнюю прислугу и демонстрируют как забавную диковину гостям.
В 1807 году художник вступает в брак. Его женой становится вольная поселенка Анна Ивановна Катина. Непонятно, знала ли она о том, что ее ждет в замужестве с крепостным художником, или случившееся стало для нее ужасающим сюрпризом, но как бы то ни было, после венчания – в той самой церкви, расписанной Тропининым, – в полном соответствии с тогдашним законодательством она тоже теряет статус свободного человека и оказывается в крепостных Моркова. Крепостным становится и их сын Арсений.
Возможно, другой человек на месте Тропинина в этих условиях упал бы духом, погрузился в депрессию. Однако, как отмечали современники, ко всему происходящему с ним, Тропинин относился с необыкновенной кротостью и покорностью. Академия так Академия, Кукавка так Кукавка. Его страсть к искусству спасала и ограждала его от всего внешнего: безропотно и, кажется, бесстрастно расписывал он стены, украшал торты, прислуживал у стола. А во всякую свободную минуту рисовал.
«Редко красивому крестьянину или хорошенькой крестьянке, да и иному седому старику удавалось увернуться от его кисти; голов было написано им множество. По возвращении Тропинина из Малороссии в Москву эти произведения были раскуплены любителями», – писал его биограф Н.А. Рамазанов.
В эти годы усердной практики Тропинин из молодого и начинающего художника стал зрелым мастером.
«Я мало учился, хотя очень усердно занимался в Академии, но научился я в Малороссии; я там без отдыха писал с натуры, писал со всего и со всех», – вспоминал он сам.
В Москве, но по-прежнему раб
Между 1816 и 1818 гг. Государственная Третьяковская галерея
В 1812 году, когда французы вступили на территорию Российской империи, граф Морков был избран в руководство московского ополчения, куда и отправился со старшим сыном, а Тропинину пришлось перегонять к востоку обоз с графским имуществом. С обозом добрался он до Симбирской губернии, где у Моркова было имение Репеевка. Художник оказался так не похож на всех, кого видели раньше тамошние крестьяне, что его поначалу приняли за французского лазутчика – чудом не прибили.
После войны Морковы осели в Москве, где отстроили новую усадьбу взамен сожженной, и там у художника, наверное, впервые появилась отдельная мастерская.
Вообще, говорили, что Морков в конце концов разглядел, какой он владел драгоценностью, так что даже его отношение к искусству в целом переменилось – под влиянием Тропинина он прямо-таки полюбил живопись, даже детей велел обучать рисованию. И в благодарность освободил крепостного художника?.. Как бы не так!
В Москве Тропинин быстро стал известен, главным образом благодаря заказным портретам. Каждый уважающий себя москвич стремился обзавестись собственным изображением его кисти. Он писал героев Отечественной войны, известных литераторов – как, например, Николая Карамзина и Ивана Дмитриева. Журналы с восторгом писали о нем, сравнивая с крупнейшими мировыми художниками и находя нечто схожее с Тицианом.
Сила общественного мнения
Чем известнее он становился, тем больше окружающие надеялись, что граф вот-вот даст наконец вольную гениальному холопу. Но время шло, а Морков не собирался расставаться с имуществом.
Тогда ему стали намекать, а потом и прямо просить за Тропинина. С просьбой освободить художника обращался к графу генерал и герой 1812 года А.А. Тучков, сам большой любитель и знаток живописи, издатель П.П. Свиньин, поэт Н.А. Майков. О судьбе Тропинина говорили в самых высоких гостиных и клубах. Михаил Дмитриев, обыгравший в карты Моркова на весьма ощутимую сумму, предлагал простить проигрыш, если граф изволит освободить Тропинина.
Чем известнее и востребованнее становился художник, чем вернее Морков мог оценить наконец доставшееся ему сокровище, тем меньше ему хотелось его отпускать. Однако давление общества становилось все сильнее. К графу уже приставали с вопросами и призывами прилюдно, уже высказывались нелицеприятно в его адрес, и недалек был день, когда общество могло вовсе отвернуться от такого бесчувственного болвана, каким выказал себя граф.
Графа не смогло растрогать положение человека, снискавшего себе известность и уважение, но вынужденного оставаться холопом своего бездарного помещика. Его не трогало и участие других людей, и горячие просьбы, и призывы к милосердию и человеколюбию. Но страх перед назревающим скандалом – а он в скором времени был бы уже неизбежен – вынудил его изменить позицию.
Общество победило. Скрепя сердце и с кислою улыбкой в Христово Воскресение 1823 года Морков вручил наконец своему крепостному гению драгоценный пасхальный подарок – вольную.
Впрочем, вольная была только на самого Тропинина – его жена и сын по-прежнему оставались крепостными графа, через которых, очевидно, граф продолжал располагать художником по своему усмотрению. Лишь пять лет спустя, после смерти Моркова его наследники освободили Анну Ивановну и Арсения.
Статус свободного человека заметно изменил жизнь Тропинина. Ограничения, касавшиеся крепостного человека, на него больше не действовали, и он мог получить давно заслуженные лавры.
Так он был избран почетным вольным общником Академии художеств, а спустя год получил звание академика и чин десятого класса по табели о рангах (который, между прочим, давал право на личное дворянство).
Солнце русской поэзии
Слава Тропинина-портретиста продолжала расти. В конце концов перед ним в качестве модели оказался и молодой Александр Пушкин.
Пушкин только-только вернулся в Москву из Михайловской ссылки и поселился у своего друга Сергея Соболевского. Несмотря на молодость – ему шел всего двадцать восьмой год – Пушкин был уже хорошо известен читающей публике. Еще не увидели свет ни «Евгений Онегин», ни «Капитанская дочка», но уже вышли «Руслан и Людмила», «Бахчисарайский фонтан» и «Борис Годунов», и масштаб пушкинского гения был понятен.
Сам ли Пушкин захотел портрет или заказчиком выступил Соболевский, доподлинно установить уже трудно. Зато хорошо известно, что Александр Сергеевич был ужасной моделью – он буквально не в состоянии был спокойно сидеть, вертелся, болтал, вскакивал, так что Тропинину пришлось с ним намучиться. Но результат того стоил.
Портрет остался у Соболевского. Впоследствии, отбыв за границу и оставив его на сохранение у кого-то из друзей, он, вернувшись, обнаружил в раме вместо оригинала бездарную копию, так что в сердцах выбросил ее в окно. Лишь в 1850 году портрет вновь всплыл в какой-то антикварной лавке. Непонятно, где и как он хранился, кто его укрывал, но обнаружился портрет в ужасном состоянии – весь потрескался. Князь Михаил Оболенский, приобретший работу, обратился к самому Тропинину – уже довольно пожилому человеку – с просьбой подновить картину.
«Князь Оболенский просил меня подновить его, но я не согласился на это, говоря, что не смею трогать черты, наложенные с натуры и притом молодою рукою, – рассказывал Тропинин, – а если де вам угодно, то я его вычищу – и вычистил».
«Вычищенный» портрет остался одним из двух главных изображений великого русского поэта.
Новое поколение
Чем старше становился Тропинин, тем чаще он возвращался к тому, с чего началась его собственная жизнь – к повседневной жизни народа, его быту, традициям, его «типам». Зарабатывая хлеб насущный портретами знати, для себя он писал небогатых и неродовитых людей, людей за работой – «Кружевница», «Старик крестьянин», «Крестьянин, обстругивающий костыль», «Пряха», «Гитарист», «Нищий старик» и пр. Каждая из этих картин – небольших, непарадных, камерных – ласково, но правдиво рассказывает историю жизни русского человека. И в каждом, кого бы он ни изображал – от генерала до нищего, – горит тихий свет внутреннего достоинства.
Стареющий художник хорошо помнил, через что ему пришлось пройти, чтобы достичь вершин мастерства и признания. Поэтому никогда не отказывал младшим своим коллегам в помощи и поддержке. Он бесплатно учил молодых талантливых художников. Не занимая официальных преподавательских постов, он часто наведывался в рисовальные классы Московского художественного общества, где консультировал начинающих. К слову, от должности преподавателя в кремлевской школе Тропинин отказался – ему хотелось покоя и свободы.
Несмотря на это, целое поколение русских художников училось у него – кто буквально, следуя его советам, кто вдохновляясь его работами и взглядами на изобразительное искусство. Василий Перов, Николай Неврев, Аполлинарий Васнецов, Владимир Маковский, Любовь Стромилова и многие другие – всех их так или иначе можно считать продолжателями дела Василия Тропинина. Официальное же место преподавателя в Московском училище живописи, ваяния и зодчества Тропинин принял лишь в 1856 году, когда ему было уже 80 лет.
А на следующий год его не стало.
