Возможно, вы удивитесь, но японец, говоря о своем депрессивном состоянии, не назовет его грустью, тоской, подавленностью, апатией, а сообщит о каких-то физических симптомах, например, о боли в животе. И дело тут не столько в разных ощущениях, сколько в традициях культуры и религии разных стран и народов.
Японский психиатр Такэо Дои в книге «Анатомия зависимости» (кстати, она переведена на русский и продается на интернет-платформах) и ряде статей описал феномен соматизации в японской культуре. Соматизация – это своего рода «отелеснивание» негативных эмоций, приводящее к возникновению дискомфортных физических ощущений, а при их длительном существовании – разнообразных нарушений со стороны внутренних органов.
Дои показал, что в японском языке практически отсутствуют прямые выражения для передачи психологического страдания, сопоставимые с западными «я очень несчастлив», «настроение депрессивное», «мне тоскливо». Вместо этого люди говорят: «живот болит», «голова тяжелая», «тело вялое, тяжелое», «тошнит и нет аппетита».
Дои связал это с тем, что в японской культуре открытое выражение эмоционального страдания считается признаком незрелости личности или обременительным для окружающих, тогда как физическая боль – вполне легитимный повод для жалобы.
Интересно, что в традиционной японской медицине (и шире – в народных представлениях) нет жесткого разделения между психическим и физическим. Состояние сердца (духа, ума) напрямую влияет на тело, и наоборот. Поэтому жалоба на тело – это не перевод психологической проблемы на язык биологии, а способ сказать о ней, который не требует перевода.
«Мне грустно» допустимо в узком кругу близких, но за его пределами воспринимается как навязывание своих чувств другим. Для нас это странно, мы, скорее, сочтем приличным признание «мне грустно», чем «у меня болит живот».
К похожим заключениям ученые пришли и в исследовании, сравнивавшем китайских (в Китае) и условно европейских (в Канаде) пациентов с депрессией.
Китайцы сообщали о большем количестве соматических симптомов (усталость, головная боль, боль в животе, нарушения сна) и значимо меньшем количестве психологических симптомов (грусть, потеря интереса), чем канадцы. При этом объективные показатели депрессии (по шкалам) были одинаковыми. Результаты очень похожи на то, что писал Дои о «японской депрессии».
Можно сделать вывод, что Восточная Азия – Япония и Китай – демонстрирует схожие модели соматизации, связанные с корпоративными/коллективистскими ценностями и стигмой в отношении психических расстройств, которая уже во многом преодолена в Европе и Северной Америке.
Биохимия мозга или джинны?
Сравнительно недавно – в 2025 году – было опубликовано совместное исследование японских и индонезийских ученых, которые сравнили, как представители трех групп – индонезийские мусульмане, индонезийские христиане (обе группы – жители Индонезии) и японцы, идентифицирующие себя как нерелигиозные – объясняют себе причины психических расстройств (включая депрессию) и какие способы помощи считают правильными.
Оказалось, что индонезийские мусульмане значительно чаще, чем две другие группы, объясняют психические расстройства религиозными причинами. Они говорили, что депрессия может быть следствием того, что человек «оставил молитву» или «недостаточно близок к Богу». В некоторых случаях симптомы связывали с «вмешательством невидимых существ», что в индонезийском контексте не воспринимается как экзотика, а является частью повседневного репертуара объяснений различных событий.
Индонезийские христиане тоже называют религиозные причины, но реже, чем мусульмане. Больший акцент они делают на личном моральном выборе, социальных факторах (проблемы в семье, трудности в отношениях).
Для японских нерелигиозных респондентов психические расстройства – это результат биологических факторов, стресса, связанного с работой и межличностными отношениями, а также индивидуальных психологических особенностей человека.
«Кто меня вылечит?»
Еще большие различия ученые отметили в ответах на вопрос, к кому следует обращаться за помощью.
Индонезийские мусульмане в качестве главного помогающего называют имамов, религиозных учителей, а самой действенной мерой видят практики «рукъя» (изгнание зла, чтение Корана). При этом обращение к психиатру или психологу не отвергается, но часто рассматривается как вторичное – после того, как «духовная причина» проработана. Если же после религиозной практики улучшения нет, рассматривается вариант обращения к врачу.
Индонезийские христиане занимают промежуточную позицию. Религия для них остается важной, но они чаще готовы обращаться к профессиональным психиатрам параллельно или сразу: молитва и поддержка церкви сочетаются с обычной медициной.
Особенно интересно проследить язык описания депрессивного состояния. Для мусульман оно может описываться словами «сердце не спокойно» и характеризоваться как «искушение дьявола». Это не просто метафоры. Они определяют, что именно нужно лечить: если причина в дьявольском наваждении, антидепрессант тут не поможет.
Для индонезийских христиан этот язык оказался более смешанным. Они используют и религиозные понятия («отдаление от Бога»), и светские психологические термины («стресс», «травма»).
Результаты исследований показывают, что биомедицинская модель депрессии, столь привычная для европейцев, не является универсальной и естественной. В одних культурах ее принимают, в других – дополняют или заменяют духовными объяснениями.
В нашем мультикультурном мире и в нашей мультикультурной стране врачам, педагогам, психологам, необходимо учитывать такого рода особенности. Если человек уверен, что его депрессия – от джиннов, назначение антидепрессантов без учета этой картины мира может привести к отказу от лечения или недоверию к врачу.
А в Африке есть депрессия?
Конечно. Только европейская психологическая модель депрессии здесь тоже работает плохо. Люди редко говорят «мне грустно», но часто жалуются на физическое состояние, на усталость, на «дурные мысли», которые невозможно контролировать. И, что принципиально важно, причины болезни ищут не в биохимии мозга, а в социальных и духовных сферах: ссоры в семье, нарушенные связи с предками, колдовство или порча. Ключевое отличие африканской модели в том, что депрессия – это не просто индивидуальное страдание, но всегда симптом нарушенных отношений: с другими людьми, с духами, с сообществом.
Кембриджские ученые исследовали депрессию в Африке и опубликовали результаты в 2024 году. Оказалось, что в странах Западной Африки (Гана, Нигерия, Сенегал) жалобы при депрессии звучат так: «у меня голова слишком тяжелая», «сердце неспокойно», «я слишком много думаю». Последняя формулировка встречается не только в Африке, но и в африканских диаспорах в других регионах и странах (США, Карибы). За ним стоит не просто «много мыслей», а навязчивое прокручивание в голове мыслей о каких-то ситуациях, людях, действиях, связанная с социальными проблемами: как восстановить отношения, как защитить семью, как справиться с чувством стыда.
Одно из исследований, проведенных в Уганде, показало, что местные жители описывают депрессию фразой «думать слишком глубоко, будучи не в состоянии остановиться». Причины этого состояния, по их мнению, почти всегда лежат в социальной сфере: «меня оставил муж», «меня обидели родственники», «я не могу заплатить за школу детям».
От депрессии поможет коллектив
В африканских культурах депрессия редко воспринимается как случайный сбой в мозге, отклонение от нормы. Ее объяснительные модели глубоко укоренены в социальном и духовном контексте.
Коллективистская структура означает, что благополучие человека неотделимо от благополучия семьи и общины. Поэтому депрессия часто связывается с семейными конфликтами (особенно между женами в полигамных браках), с потерей социальной роли (бездетность, неспособность обеспечить семью), с бедностью и безработицей, которые воспринимаются как личная неудача перед сообществом
В странах с высокой религиозностью – а в Африке присутствует как христианство, так и ислам, часто смешанные с традиционными верованиями, – депрессия может интерпретироваться как испытание, посланное Богом, наказание за грехи, результат колдовства, вмешательство злых духов или предков, которые недовольны поступками человека.
Исследование в Гане выявило, что люди с депрессивными симптомами часто обращаются сначала к религиозным лидерам или традиционным целителям, а психиатрическая помощь рассматривается как последний вариант – если «духовные методы» не помогли.
В Нигерии, самой населенной стране Африки, среди христианских общин популярны «лагеря молитвы», куда людей с тяжелой депрессией привозят на недели и месяцы.
Успешные программы помощи в Африке, например, в Зимбабве Friendship Bench («Скамейка друзей») интегрируют традиционных целителей, религиозных лидеров и обученных непрофессионалов в систему помощи, не противопоставляя западную и местную модели.
А что в России?
На первый взгляд, западная и российская модели депрессии выглядят одинаково. Речь идет о нарушениях сна, аппетита, апатии, тоске. Однако то, как человек описывает свое состояние, что считает его причиной, к кому идет за помощью и как относится к диагнозу, в России и в странах Западной Европы различается довольно сильно.
В европейской (и шире – западной) культуре депрессия давно стала медицинским диагнозом. Человек может сказать: «У меня депрессия» – и это будет воспринято как сообщение о легитимной проблеме, а обратиться к врачу или психотерапевту он может без потери социального лица. В России ситуация иная.
Исследование НИУ ВШЭ 2024 года показывает, что для старшего поколения россиян депрессия – это не медицинская категория, а моральная: «раскис», «распустился», «занимается самокопанием». Жаловаться на депрессию значит признать слабость в культурном климате, где ценятся терпение и стойкость.
Вот пример из исследования: мужчина 55 лет описывает свое состояние после потери работы не как депрессию, а как «обычную жизненную полосу». Когда жена уговаривает его обратиться за помощью, он отвечает: «Я что, женщина, чтобы по психологам ходить?»
В европейских странах (особенно в Северной Европе и Великобритании) подобная стигма сохраняется в старших поколениях и среди мужчин, но она значительно слабее, а публичный разговор о депрессии – часть национальных кампаний по борьбе со стигмой (например, британская кампания Time to Change – «Пора измениться»).
Пусть в меньшей степени, чем в Японии или Китае, но в России тоже в ряде случаев депрессия прячется за телесными жалобами. В российских поликлиниках до 50% пациентов с депрессией приходят к терапевту с жалобами на головную боль, боли в спине, давление, покалывание в груди, усталость, которую пациент связывает с авитаминозом или переутомлением на работе. Врачи общей практики, в свою очередь, не всегда обучены распознавать депрессию за соматическими масками, и пациент годами лечит вегетососудистую дистонию (диагноз, отсутствующий в МКБ-11 и западных классификациях).
Но, пожалуй, самое глубокое культурное отличие России от Европы заключается в том, что там психиатрия и психотерапия связаны очень тесно, и врач-психиатр часто имеет психотерапевтическую подготовку, а кроме того, обращение хоть к психиатру, хоть психотерапевту не считается чем-то зазорным. В России же психоневрологический диспансер до сих пор имеет ореол опасности: встать на учет в ПНД значит подвергнуть риску свое трудоустройство, права и репутацию.
Впрочем, есть у нас и определенные национальные черты: западные исследователи говорят о том, что для русских очень характерна руминация (постоянное прокручивание в голове негативных, депрессивных или тревожных мыслей и воспоминаний. – Ред.), которую мы называем самокопанием.
Американское исследование 2014 года сравнивало американцев и русских. Результат оказался неожиданным: русские склонны к руминации (самокопанию, пережевыванию проблем) больше американцев, но у русских эта руминация реже ведет к депрессии.
Авторы связывают это с диалектическим мышлением, более характерным для русской и восточноазиатской культур. Американцы, руминируя, часто «застревают» в самокритике («я неудачник»). Русские же, даже фиксируясь на проблеме, сохраняют дистанцию: «все пройдет», «жизнь – это чередование белой и черной полос», «бывает хуже». Это не отрицание страдания, а способ вписать его в более широкий контекст.
Американские исследователи сформулировали свой вывод весьма комплиментарно по отношению к нам: «Русские демонстрировали более высокий уровень саморефлексии, но при этом более низкий уровень эмоционального застревания, чем американцы».
Давайте посмотрим под этим углом на неулыбчивость русских, нередко отмечаемую гостями из-за границы. Это часть большей традиции: мы не чувствуем обязанности быть всегда счастливыми и успешными, легче относимся к грусти и приветствуем рефлексию. Можно сказать, что это позволяет нам лучше справляться с депрессией.
Коллажи Дмитрия ПЕТРОВА
