2 июня 1881 года в здании Смоленского вокзала в Москве ожидали печальный груз из Германии. В специальном вагоне в древнюю столицу прибыл запечатанный гроб с телом юной красивой девушки. Ей было всего шестнадцать, и семья много лет боролась за ее жизнь. У семьи было все: огромные, невероятные капиталы, связи – абсолютно любые возможности, которые только могли быть у людей той эпохи. Но ничто из этого не помогло уберечь единственную дочь.
Когда гроб с телом внесли в здание вокзала, навстречу ему шагнул человек – роскошно одетый, холеный, не старый еще мужчина. Он сделал лишь несколько шагов, изменился в лице, зашатался – и рухнул на каменный пол. К нему бросились, пытались привести в чувство, тщетно, мужчина скончался. Это был отец умершей девушки, один из самых богатых людей Российской Империи – Павел фон Дервиз.
Железнодорожный король
К середине ХІХ века Россия была больна «железнодорожной лихорадкой». Это было время авантюристов, коммерческих гениев и гигантских состояний, возникавших буквально из дорожной пыли. Одним из тех, кто сколотил на строительстве железных дорог фантастически капитал, был выходец из обрусевшего и обедневшего дворянского рода – Павел Григорьевич фон Дервиз.
Изначально он служил в министерстве путей сообщения, но быстро понял, что это не для него, и ушел в бизнес. Его деловым партнером стал инженер Карл фон Мекк (нам это фамилия хорошо знакома по его вдове, ставшей впоследствии покровительницей Чайковского).
Очевидно, годы, проведенные в министерстве, прошли совсем не даром, потому что партнеры смогли получить подряд на строительство Московско-Рязанской железной дороги. О том, как им это удалось, говорили разное, но тогдашнее законодательство на личные связи и протекции смотрело довольно спокойно, так что без всяких очевидных нарушений закона Мекк и Дервиз получили подряд и в самые краткие сроки с блеском его выполнили.
Павел Григорьевич обладал фантастическим для этого дела даром: он умел договариваться с землевладельцами, выбивать концессии и, главное, строить невероятно быстро. Новый подряд – на Рязанско-Козловскую дорогу – они умудрились завершить всего за один сезон. Чистая прибыль Дервиза исчислялась миллионами.
За несколько лет он создал состояние, за которое получил прозвище «российского Монте-Кристо». В Москве шептались, что у Дервиза в подвалах золото зарыто в самом буквальном смысле. Так это было, или это все лишь обывательские фантазии, неизвестно, но огромные дома, которые он приобретал, обширные имения, роскошные выезды и прочие свидетельства финансового успеха были вполне реальны.
Впрочем, за этим ослепительным фасадом играла совсем другая музыка. Похоронная.
Семейное проклятие
У Павла Григорьевича и его супруги Веры Николаевны, урожденной Тиз, могла бы быть большая и дружная семья. За пятнадцать лет брака у них родились как минимум шестеро детей – Владимир, Вера, Сергей, Варвара, Андрей и Павел-младший. Трое умерли совсем маленькими, прожив лишь около года. По крайней мере один из них скончался от костного туберкулеза. И над тремя оставшимися – Сережей, Варей и Павлом – повис домоклов меч – угроза развития этой же самой болезни, неподвластной медицине XIX века.
От туберкулеза, за неимением более действенных средств, врачи традиционно советовали смену климата. Лучшим местом для этого был Лазурный берег Франции с его жарким летом и теплой солнечной зимой. И в 1867 году фон Дервиз приобрел в Ницце имение Вальроз (Долина роз) – более 10 гектаров прекрасной земли, где в течение нескольких лет был построен неоготический замок в окружении роскошного парка, полного самых неожиданных деталей – вроде русской избы, сруб которой Дервиз зачем-то перевез по морю из России.
Среди множества диковин, украшающих виллу – скульптурный портрет двух детей, мальчика и девочки, примерно одних лет, разглядывающих выпавших из гнезда птенчиков. Судя по всему, это Серж и Варя, ради здоровья которых семья покинула Россию.
По легенде, на закладном камне французской виллы по распоряжению Дервиза была оставлена надпись:
«Я русский, родился в России, люблю Россию и не нашел бы никакой надобности устраиваться где-либо в другом месте, если бы не находился в положении исключительном по состоянию здоровья моих детей».
Деньги против страха
Здесь же, в имении, Дервиз построил собственный театр на 500 мест, при котором постоянно держал настоящий симфонический оркестр из 70 музыкантов, хор, и много чего еще. Здесь не просто давались концерты, а ставились полномасштабные театральные постановки – как опера Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин») в 1879 году. Железнодорожный король лично выбирал программы, приглашал звездных композиторов и исполнителей, стараясь развивать русскую музыку и русскую культуру.
Он был не только страстным любителем музыки и популяризатором русских композиторов в Европе, но и сам музицировал и даже сочинял: писал романсы и пьесы.
Богатый и щедрый дом Дервизов стал центром русской Ниццы, куда охотно приходили послушать музыку, вкусно пообедать и пообщаться, а потом так же охотно перемыть косточки хозяевам: слишком много денег, слишком мало вкуса, роскошь, шибающая в нос, фу.
Говорили также, что хозяйка дома, Вера Николаевна, почти не участвует в светской жизни, и что их собственная жизнь с Павлом Григорьевичем разладилась. И это, увы, было правдой: после утраты троих детей, под постоянной угрозой потерять еще и дочь, отношения супругов дали глубокую трещину. С середины 1870-х годов они практически не жили вместе. Жизнь одного из самых богатых российских подданных превратилась в непрерывное ожидание несчастья, и никакие сумасбродные причуды богача не облегчали ситуацию.
Несмотря на то, что Дервиз не воспринимал Францию как новую родину, и считал лишь временным прибежищем, он тратил деньги не только на собственные причуды и семью. На его средства была построена школа в Ницце, он неоднократно вносил крупные суммы на благоустройство города. Его имя там и сегодня носят улица и начальная школа. По словам современников, на недоуменные вопросы, зачем заниматься такими делами в чужой стране, он отвечал: «Надо делать добро и для того места, где живешь хотя бы временно».
Больница
Что же касается России, то плоды добрых дел Павла Григорьевича Дервиза и сегодня продолжают приносить пользу. И крупнейший из них – больница Святого Владимира в Сокольниках, названная в память о его первенце.
«В Москве проведены лучшие годы моей общественной деятельности. Посему исключительно там и ничем иным, как устройством образцовой детской больницы, я желал бы почтить память всех старших детей, утраченных мною в России, – писал он в прошении московскому генерал-губернатору 1 декабря 1872 года. – На это богоугодное дело я предназначаю капитал в четыреста тысяч».
Злые языки не зря приписывали Дервизу любовь к внешним эффектам – даже в благих делах он стремился превзойти всех и поразить воображение окружающих. Так и больницу Павел Григорьевич хотел во что бы то ни стало создать не какую-нибудь, а самую лучшую, образцовую, чтобы все ахнули. И все ахнули.
Проект больницы, разработанный архитектором Гедике при участии известного столичного педиатра Раухфуса, был признан образцовым на Всемирной выставке в Париже 1878 года и получил золотую медаль на Всемирной выставке в Брюсселе. Торжественное открытие больницы состоялось уже через два года после начала строительства – 15 июля 1876 года в день памяти святого равноапостольного великого князя Владимира.
Больничный комплекс состоял из 20 отдельных корпусов, чтобы дети не перезаражали друг друга, и размещался в Сокольниках, которые тогда и Москвой-то не были – пригород, сосновый лес, воздух, считавшийся целебным. Корпуса были рассчитаны всего на 180 коек, из которых 100 всегда должны были резервироваться для неимущих пациентов. При этом на каждую койку приходилось 60 квадратных метров площади при высоте потолков в три метра – тогда вентиляция и свежий воздух был своего рода фетишем проектировщиков и гигиенистов. В четырех кабинетах принимали амбулаторно – за день проводился прием до сотни больных.
Варя и Вера
Вкладывая средства в спасение чужих детей, Дервиз надеялся отмолить собственных. Варя, любимица отца, уже была больна. На ней перепробовали все самое современное лечение, какое только могла предложить Европа, но, несмотря на усилия врачей, девушке становилось все хуже. Последнюю надежду возлагали на операцию в Германии, но чуда не случилось: Варя умерла. А Павел Григорьевич умер от сердечного приступа, встречая гроб с телом дочери на вокзале. Их и отпевали вместе, и похоронили рядом – в фамильной усыпальнице при храме Троицы Живоначальной, который возвела на территории больницы вдова, Вера Николаевна фон Дервиз.
От большой некогда семьи остались трое: мать и двое сыновей, Сергей и Павел.
Вера Николаевна продолжила благотворительную деятельность. Она поддерживала больницу Св. Владимира, выделяя средства на новое оборудование и лекарства, профинансировала строительство храма. Щедро финансировала школы и приюты в Москве и в южных губерниях, легко откликалась на просьбы о помощи и сборы для нуждающихся – нередко анонимно. Помогала храмам и монастырям. После смерти она была похоронена рядом с мужем и детьми – Владимиром и Варварой.
Осколки
Теперь в живых оставались лишь два брата – Сергей Павлович и Павел Павлович.
Старший, Сергей, окончил Московский университет, был чиновником по особым поручениям при министре юстиции. От родителей вместе с капиталами он унаследовал страсть к музыке и привычку к благотворительности. Входил в попечительские советы множества благотворительных обществ. Был членом дирекции Московской консерватории, поддерживал учебное заведение и его малоимущих студентов.
В Большом зале Московской консерватории и сегодня звучит его дар – великолепный орган работы одного из лучших мастеров Аристида Ковайе-Колля, созданный во Франции, удостоенный Гран-При на Парижской выставке, приобретенный и доставленный в Москву Сергеем Павловичем фон Дервизом. А в музее Кусково можно посмотреть на коллекцию старинного фарфора, собранного Сергеем Павловичем.
В 1905 году он понял, что ситуация в России накаляется. В течение нескольких лет он распродал свою недвижимость – дома в обеих столицах, обширные имения в провинции – и перебрался с семьей в Канны.
Его младший брат, Павел Павлович, предпочел остаться в России. Держал в Рязанской губернии один из лучших в стране конных заводов – Старожиловский, где разводил орловских и русских рысаков. Во время Первой мировой из патриотических побуждений сменил немецкую фамилию на русский аналог и стал Павлом Луговым.
Изначально он планировал быть военным, но быстро от этого отказался, и окончил экстерном математический факультет Московского университета. Впоследствии математика его и кормила – он преподавал ее в женской гимназии, на кавалерийских командных курсах, в советских деревенских школах.
После революции у него отобрали имение, а его самого неоднократно арестовывали и как минимум дважды приговаривали к расстрелу. И каждый раз Павла Павловича спасали люди, которым было за что испытывать к нему благодарность. Как и все Дервизы, он, пока был в силе, помогал бедным, вкладывался в строительство и содержание школ и приютов, поддерживал крестьян, работавших на его землях.
В результате, однажды его успели предупредить буквально накануне ареста, за которым должен был последовать расстрел – он успел уйти глубокой ночью. Во второй раз, уже приговоренный, в Бутырке, он заразился тифом, и пока оставался в беспамятстве, его бывшие ученицы и многочисленные знакомые хлопотали за него – и выхлопотали ему спасение. Но покоя не было: много лет уже немолодому человеку пришлось скитаться вместе с женой, тоже учительницей. Стоило осесть где-то и получить работу, как вскоре кто-нибудь узнавал в нем «буржуя» и снова приходилось пускаться в бега.
Оба брата умерли в 1943 году, во время фашистской оккупации. Сергей Павлович скончался в окружении родных на собственной вилле в Каннах. Павел Павлович – в деревенской избе в Максатихе под Тверью, от сердечной недостаточности и голода.
