Дело сестер Хачатурян комментируют директор православного центра реабилитации для женщин «Китеж» и священник.

Алена Ельцова, директор православного реабилитационного центра для женщин «Китеж»

Что на самом деле чувствует жертва насилия в семье, почему нельзя требовать от нее логичных поступков и что сейчас может помочь сестрам Хачатурян, обсуждают Алена Ельцова, директор православного реабилитационного центра для женщин «Китеж», который работает под патронажем Ново-Спасского монастыря, и игумен Серафим (Симонов), который окормляет «Китеж».

Напомним, что идет судебное разбирательство убийства тремя сестрами Хачатурян их отца Михаила Хачатуряна. На момент совершения преступления (июнь 2018-го) Крестине, Ангелине и Марии было 19, 18 и 17 лет соответственно. Выяснилось, что Хачатурян-старший много лет издевался над ними, бил, не выпускал из дома, имели место эпизоды сексуального насилия. Мать девушек их старшего брата отец выгнал из дома за несколько лет до трагедии. Найти помощь в школе, у родных и знакомых, в полиции девушки не смогли.
Сестрам Хачатурян предъявлено обвинение в убийстве по предварительному сговору. Им грозит от 8 до 20 лет лишения свободы. Защита сестер пыталась переквалифицировать их действия в «самооборону», но не преуспела. Дело сестер Хачатурян имеет широкий общественный резонанс. Их сторонники требуют освободить девушек и не применять к ним наказания. Противники считают, что такое решение создаст опасный прецедент и фактически  оправдает убийство.

Когда звенит первый звоночек и падает последняя капля

Чем дольше жертва пребывает со своим мучителем, тем страшнее и сложнее ей решиться на побег. Еще и потому, что она оказывается лишена почти всех социальных контактов, а значит – поддержки и помощи. Основополагающие принципы домашнего насилия, говорит Алена Ельцова, — тотальный контроль и лишение жертвы всех связей. Отсекая подруг, друзей, коллег, родителей, абьюзер оставляет жертву в одиночестве. Вот почему Михаил Хачатурян не пускал дочерей в школу, не разрешал им звать гостей и выгнал из дома старшего брата девушек и их мать – чтобы никто не пришел на помощь.

Что касается «звоночков», которые звенят в каждой истории о домашнем насилии, то они стандартные, как и реакция женщин – до поры до времени на них не обращают внимания.

«Первый сигнал – когда мужчина от слов переходит к физическому насилию. Часто это происходит во время беременности или когда ребенок совсем маленький. Женщины в этот момент обычно могут насторожиться, но мало кто уходит из семьи. Прячутся на какое-то время, но потом все равно возвращаются к мужу. Думают: «Вдруг он «починится»? Не может же все быть так плохо».

Обычно женщины до последнего пытаются спасти отношения. Сначала – собственным терпением и обвинением себя. Даже вылитый на голову борщ заставляет их думать в таком ключе: может, я была неправа? Потом следуют попытки обратиться в полицию или повлиять через родственников. По словам Алены Ельцовой, нельзя сказать, что официальные органы не работают повсеместно: где-то помогут, а где-то отмахнутся.

Когда угрожают самой женщине, для нее это не очень критичный фактор. Но когда насилие начинается по отношению к детям, а почти половина абьюзеров в итоге распространяет свою агрессию и на них тоже, это может послужить толчком для решительных действий, говорит эксперт.

Защитить себя несовершеннолетнему (каковой была на момент совершения преступления младшая из сестер Хачатурян) в нашей стране почти невозможно. Полиция, органы опеки, родственники и знакомые  — обращение к ним не гарантирует удачного исхода. Где-то пожалеют и возьмутся защищать, а где-то не вмешается ни школа, ни правоохранительные органы. За укрывательство несовершеннолетнего чужим людям светит статья за похищение и удержание человека. Налаженной сети приютов для детей, попавших в трудную жизненную ситуацию, у нас нет.

Если женщине, пострадавшей от насилия в семье, уже исполнилось 18 лет, ее может принять один из кризисных центров. Здесь есть возможность спрятаться от мучителя, переждать и понять, как дальше строить свою жизнь, получить психологическую и финансовую поддержку. Но и здесь не всегда безопасно.

Обидчик выслеживает жертву по телефону, соцсетям и уличным видеокамерам

У пришедшей в приют для жертв насилия женщины одно требование – безопасность. Часто ей кажется, что муж найдет везде: вычислит, настигнет и вернет обратно в ад.

По словам Алены Ельцовой, есть три типа мужей-обидчиков. Первые, наиболее опасные, — это те, за кем стоит какой-нибудь большой силовой ресурс. Это чаще всего либо мужья-полицейские, либо представители кавказских диаспор. «Бывает, они приезжают к приюту на нескольких машинах, скандалят, требуют, чтобы им выдали женщину. Нельзя сказать, что мы перед ними абсолютно беззащитны, но с такими действительно очень тяжело работать», – комментирует Ельцова.

Второй тип – это обычные хулиганы. Они могут ломиться в дверь, в окно, нападать на сотрудников приюта – толкаться, оскорблять их и так далее. «Для таких случаев у нас есть тревожная кнопка – вызываем ЧОП и полицию. Сейчас строим забор – на это нам выделили грант, потому что мы смогли мотивировать: забор необходим для безопасности наших клиенток».

Третья категория – это обидчики, которые опасны только для самих женщин. «Они трусливы и при посторонних ведут себя прилично. Они будут подстерегать, выслеживать, держать женщину в осаде. Тогда нам приходится вызывать полицию и вывозить ее в другой приют. Когда женщина заселяется к нам, мы примерно понимаем степень угрозы, которая будет исходить от ее обидчика, и принимаем меры», — рассказывает Алена Ельцова.

Гарантировать женщине полную безопасность и тайну пребывания, никакой приют, к сожалению, не может. В цифровую эру найти пропавшего человека гораздо проще, чем это было еще лет 10 назад. «Врагами» жертв семейного насилия стали их собственные мобильные телефоны и камеры видеонаблюдения, которые в Москве стоят на каждом шагу.

«Женщину можно найти по телефону, даже если он отключен, по постам в соцсетях. А самое главное – сейчас человека можно легко найти с помощью видеокамер. Если подать заявление о нем как о пропавшем, а тем более если у абьюзера есть ресурс напрямую обратиться к полицейским, информацию можно получить довольно быстро. Сейчас в Москве активно тестируется общая база, подключенная к системе Fine Face – системе распознавания лиц. Это камеры в метро, коммерческие камеры, камеры домофонов. Обнаружить с ее помощью человека все легче.

Уже были случаи, когда нас мужья находили по видеокамере, которая отследила например номер машины, на которой к нам уезжала клиентка.

Находили водителя, и он им все рассказывал», — говорит директор «Китежа».

В самых тяжелых случаях приходится просить помощи у коллег – «Китеж» налаживает связи с другими приютами, чтобы иметь возможность «обмениваться» подопечными и эффективно укрывать их таким образом от преследователей. Но все же главное, чего не хватает – это адекватного соблюдения законов.

«Законы это одно, а правоприменение – совсем другое. Порой абьюзеры действуют хитро. Например, стараются убедить приехавшую на место полицию, что женщина не понимает, что делает – она просто не в себе. Говорят, что она попала в притон или в секту – и такое бывает! Нас очень выручает что, что мы находимся на территории монастыря и работаем по благословению Русской Православной Церкви. Если бы не это, было бы гораздо сложнее», — объясняет Алена Ельцова.

Личность жертвы всегда деформируется

Когда состояние безопасности достигнуто, главное, в чем нуждается пришедшая в приют женщина и ее дети, – это реабилитация. И сами жертвы, и дети, ставшие свидетелями насилия, очень страдают от того, что с ними было. Симптомы могут быть разными: это и психосоматика вплоть до судорог и панических атак, и агрессия, и нанесение себе повреждений.

«Это только в сказке жертва отряхивается и идет дальше, как ни в чем не бывало. В реальности личность всегда деформируется, увы. Нужны годы и годы психотерапии», — с грустью говорит Алена Ельцова. Анализируя случай сестер Хачатурян, Ельцова добавляет, что девушкам сейчас остро необходима работа с психологами и психиатрами  – при любом исходе дела это то, что поможет Крестине, Ангелине и Марии хотя бы частично восстановиться и получить надежду на нормальное будущее.

А вот рассуждать гипотетически о том, что сестры Хачатурян, да и любая другая жертва семейного насилия могли бы сделать, чтобы спастись, точно не стоит. Прежде всего потому, что обыватели имеют достаточно слабое представление о том, что происходит с личностью пострадавшей. Мы пытаемся подходить к ней с общей меркой, оперируем логикой, приводим разумные доводы и не знаем, что в этот момент творится у человека в душе.

«Абьюзер разрушает волевой компонент личности своей жертвы. Такие женщины не знают своих потребностей – они не могут сказать, что они любят есть, какую одежду хотят носить, о чем мечтают. Чтобы вырваться из этой ситуации, нужны хотя бы остатки этой воли. Если ее нет, человек порой не способен увидеть даже широко распахнутую перед ним дверь, — объясняет Алена Ельцова. — У сестер Хачатурян нарушались их базовые потребности – человек хочет чувствовать себя дома в безопасности, а они жили как на войне».

Другая особенность – это постоянные «гормональные качели».

В ответ на насилие в организме бушует взрыв гормонов – это и адреналин, и кортизол, и имеющий обезболивающий эффект серотонин, которые становятся для женщины своеобразным наркотиком.

Когда она уходит от насильника, и эта фигура оказывается изъята из ее психики, остается огромная дыра. Нужно время, около года или двух, чтобы остановить гормональные качели и заполнить пустоту другими социальными связами.

Сместить фокус с жертвы на насильника

Все это время мы рассуждали о жертвах насилия, совершенно забыв о том, кто создал эту ситуацию – о фигуре самого обидчика. Увы, это стандартная в таких случаях схема – и это тоже проблема.

«Заметьте, когда происходит любое насилие над женщиной дома, мы сразу начинаем говорить: почему она терпела, почему не убежала. Никто не спрашивает насильника: почему ты насиловал, почему ты бил? Рассуждают: она же могла уйти. И тут начинаются всякие манипуляции. Могла ли уйти? Не могла? Как и когда? И пока мы фокус внимания ставим на женщину, мужчина остается этаким стихийным бедствием непреодолимой силы: ураганом, наводнением, цунами. Как будто его невозможно остановить никак», — говорит Алена Ельцова.

«Анализируя то, что произошло с сестрами Хачатурян, я хочу сказать: у них на тот момент уже не было выбора, ничего другое уже не работало – ни школа, ни полиция, ни родственники. Девушки остались без помощи. Видимо, поэтому убийство и не было для них моральной дилеммой. Это закон психики: насилие порождает насилие, агрессия порождает ответную агрессию.

Мне кажется, этот случай действительно может стать прецедентом в том смысле, что из него все должны сделать правильные выводы. Нужна реформа законодательства, принятие закона о домашнем насилии, охранных ордерах и системная работа с обществом, чтобы не поощрялось насилие над детьми», — говорит Алена Ельцова.

Охранным ордером называется решение суда, запрещающее обидчику приближаться к жертве ближе, чем на несколько сотен метров, находиться с ней в одном помещении, звонить ей или контактировать иным способом, приходить в квартиру, забирать детей и так далее. Отдельно оговаривается, что даже произнесенные вслух или донесенные иным способом до сведения жертвы угрозы уже являются основанием для применения к обидчику санкций. Если условия охранного ордера нарушаются (достаточно звонка в полицию или связи с компетентными органами через специально мобильное приложение, тревожную кнопку), обидчика могут арестовать или приговорить к крупному штрафу. Чем больше эпизодов нарушения – тем серьезнее наказание, вплоть до тюремного срока. Охранный ордер в тех или иных формах существует во многих странах мира. Лучше всего эта система реализована в США. В России возможность принятия такого законопроекта обсуждалось в Госдуме в 2018 году. Его разработкой занимается депутат Оксана Пушкина.

«Да убоится жена мужа своего, но не как тирана страшного»

Игумен Серафим (Симонов)

Клиенток реабилитационного центра «Китеж» окормляет священник – игумен Серафим (Симонов), управляющий находящимся рядом подворьем Ново-Спасского монастыря. Это не обязательно для обитательниц приюта, только для тех, кто сам изъявит желание. Таких немного, потому что в «Китеже» многоконфессиональный состав: сюда часто попадают и мусульманки, и буддистки, и атеистки. И все же благодаря опыту у отца Серафима сформировался свой взгляд на проблему насилия в семье.

«Мне кажется, речь идет не об индивидуальных проблемах людей, которые не умеют справляться со своим гневом. Это глобальная проблема нашего общества. Здесь и утрата воспитательных традиций, преемственности. Ведь не секрет, что много нынешних супругов росли когда-то в неполных семьях. Когда у девочки не было папы, она просто не знает – а как себя муж должен вести?

Это история про вседозволенность и безнаказанность. Иногда мужчины считают, что распоряжаются другими людьми – женой, детьми. Но ведь это дикость, у нас рабовладельческого строя нет! Откуда они берут этот пример? Но главная проблема – это в корне неверное понимание того, что такое семья», — сетует отец Серафим.

К сожалению, даже в православной среде иногда существуют неверные трактовки Священного Писания: и женщины, и мужчины не пониманию, что такое на самом деле послушание, терпение, смирение, говорит о. Серафим. В «Китеже» признают, что проблема семейного насилия в православных семьях также существует. Только за последний год среди клиенток центра было двое жен священников, и, по словам отца Серафима, это были достаточно тяжелые случаи.

«Все эти домостроевские идеи – они как раз циркулируют в обществе светском. Люди оправдывают свое поведение неверно понятыми православными догматами, и потом это к нам же возвращается как какая-то церковная идея – в основном за счет неофитов. Но Домострой – не церковная идея. Наша идея – Евангелие, и там не написано: «Возьми жену за волосы и приложи ее к батарее». Там говорится: «Муж да любит жену свою, а жена да убоится мужа». Причем убоится не как тирана страшного, который ее колотит, а как любимого человека, которого не хочется обидеть. Вот к чему призывают Церковь и Христос», — объясняет священник.

Отцу Серафиму, беседуя с женщинами, приходится быть и психологом, который утешит и успокоит, и юристом, который опишет все возможные последствия, и даже следователем, который изложит перед попавшей в трудную ситуацию женщиной все факты – без прикрас. По его словам, именно тогда, когда удается немного остыть от эмоций и разобраться в ситуации, многие женщины признают: предпосылки беды можно было заметить уже давно, и жить так, как они жили до этого – это настоящий ад на земле. Для такого осознания порой нужно время, говорит священник, но он готов ждать. А также беседовать, исповедовать и просто быть рядом вместе с жертвами семейного насилия.

«Чувство вины у таких женщин огромное, зачастую — навязанное, ложное. Не в обвинениях они поначалу нуждаются, а в принятии и огромной любви. Какие слова тут можно сказать? «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы». Лучше чем написано в Евангелии не скажешь. Я священник и я говорю о Христе, а Христос и есть Любовь. Я не могу ничего другого предложить. Только рассказать, что Христос нас любит, что он создал нас для счастья – и женщину, и мужчину, и их детей».

Центр реабилитации для жертв насилия «Китеж» работает при Ново-Спасском монастыре Москвы с 2015 года. В год здесь принимают около 100 женщин, часто с детьми. Кому-то требуется убежище на несколько дней, кто-то остается здесь на год, но в среднем трех месяцев обычно хватает для того, чтобы помочь женщине восстановиться и построить новый жизненный маршрут.
В «Китеже» действует специальная программа для детей, ставших свидетелями или жертвами насилия – с ними работают психологи и педагоги, чтобы максимально сгладить негативные последствия.  Аналогичная поддержка оказывается и мамам.
Помочь центру «Китеж» можно здесь

Фото: Павел Смертин