Сегодня, 15 октября, проходит очередное судебное заседание по делу Алевтины Хориняк, врача, прописавшего умирающему больному обезболивающий препарат. «Милосердие RU» публикует личную историю Алевтины Петровны Хориняк — ее рассказ о профессии, жизни, вере и судьбе, И о том, как она оказалась на скамье подсудимых

Сегодня, 15 октября, проходит очередное судебное заседание по делу Алевтины Хориняк, врача, прописавшего умирающему больному обезболивающий препарат. «Милосердие. RU» публикует личную историю Алевтины Петровны Хориняк — ее рассказ о профессии, жизни, вере и судьбе. И о том, как она оказалась на скамье подсудимых

1964г, после операции, Алевтина Хориняк справа

Юность. Украина

Я родилась в Красноярске в 1942 году. Но в 1945 году после войны мои родители уехали на Западную Украину. Там я провела все детство, училась в школе.

Украину я всегда вспоминаю с любовью и с болью. Когда я там жила девочкой, — помню, году в 1957-м там были большие брожения в обществе, потому что сначала произошли известные события в Польше, потом в Чехословакии, а это же все рядом. Мы слышали в свой адрес от молодых 17-18-летних ребят, что мы «холерные Советы». Местные были недовольны, что мы «понаихали» к ним, и грозились повесить нас «на гиляку» — на ветке, значит. Наши друзья-украинцы говорили моей маме: «Пани Ани, езжайте домой в Россию, мы не сможем вас спасти, если вам будут угрожать».

1959г, 10 класс

Ненависть к России и подготовка молодежи там шла давно. Ведь эти западные места только в 1939 году отошли России, началась коллективизация, люди были возмущены тем, что лишились всего. Мой отец, кстати, там работал, организовывал колхозы и совхозы, он закончил Тимирязевскую академию. И вплоть до 1953 года западные украинцы ратовали за отделение от СССР. Может быть, и нужно было их отпустить. Ведь, по сути, они так и не смогли срастись с Украиной. Наша учительница была из Днепропетровска и ее не любили только потому, что она с Восточной Украины.

На Украине я оставила свое сердце, потому что провела там все свое детство. Даже, потом, когда я приезжала к своим друзьям через 30 лет, они встречали меня с радостью. Мне жаль, что сейчас там происходят такие горькие события.

Юность на лесоповале: ссыльные преподаватели и осужденные пациенты

После школы я поступила в медицинское училище в Кировской области в городе Омутнинск. Моя мама тоже была медицинским работником, поэтому я решила продолжить семейную династию. Мне очень повезло с преподавателями: это были москвичи — кремлевские врачи, профессора. Они были когда-то осуждены и жили там на поселении. И вот эти люди доброй воли в таком глухом районе организовали обучение высочайшего класса, потому что местному населению нужны были врачи. В 60-е годы там была глухомань, у людей не было паспортов, они не могли никуда выехать из своих деревень. И, конечно, страшная нищета и никакой медицины.

Моя преподаватель — фтизиатр, фамилия ее Конюшевская,(имени я не помню), научила меня не только врачеванию, а самому главному — любить людей. Мне было тогда 18 лет, и я смотрела на этих чудесных людей, конечно же, с восторгом и почитанием. Это были изумительные, образованнейшие люди. А уж докторскому делу они обучили нас так, что я даже могла оперировать, хотя и была обычным фельдшером, молодой девчонкой.

Студенты мединститута г. Красноярска, 5 курс

Я работала фельдшером на участке лесорубов за 50 километров от ближайшей больницы, туда можно было добраться только на дрезине. Так что надо было уметь все — чтобы оказать помощь по максимуму на месте, а уж потом люди ехали к участковому врачу, да и там особого разнообразия не было: только два специалиста, которые тоже делали все — и хирургом работали, и гинекологом — смотря что понадобится.

Тяжелых случаев там хватало — ведь были и пьяные драки, и нападения, и несчастные случаи на производстве. Да и болели местные много. Среди детей было много случаев кори, скарлатины. Я ни от чего не отказывалась. Меня будили среди ночи и звали, и я даже этому радовалась — тому, что могу помочь. Возможно, что это смелость молодости, была бы я взрослее и опытнее, я бы побоялась браться за какие-то вещи. Но я испытывала там в свои 18 лет такую эйфорию и радость от работы! Я была уверена в себе, и ощущала, что мне все по плечу.

Я зашивала сухожилия, зашивала сосуды. Училась на собственном опыте. Бывало, что бревнами лесорубов придавливало, и я выхаживала их травмы. Был случай, человеку раздробило кости черепа, и я сама сделала срочную операцию, а уж потом отправила его на дрезине в районный центр. Меня, правда, тогда районные медики пожурили – мол, не делай самостоятельно такие сложные вещи, но выхода иного я не видела. Зато людей удавалось выхаживать. У меня не умер там ни один ребенок, всех спасли.

Возможно, поэтому меня там берегли и уважали. Ведь это лесоучасток — работали там и уголовники, и уже бывшие осужденные, которые имели поражения в правах, и жили там уже на поселении. Случаи в таких местах бывали разные. Но меня Бог хранил. А может, и потому еще меня не трогали, что я ко всем людям без исключения относилась с любовью. Когда я уезжала, местные женщины подарили мне две подушечки вышитые. Они у меня сохранились до сих пор. Провожали меня люди со слезами, потому что понимали, что теперь ближайшее спасение для них – на расстоянии 50 километров.

«Я лечу уже четвертое поколение моих больных»

В 24 года я поступила в Красноярский краевой мединститут. Кстати, удалось поступить мне не сразу: нужны были знания английского языка, а я на Украине учила французский в школе. Кстати говоря, учительница у нас была чудесная, выучила она нас так, что из моего класса целых семь человек потом поступили на факультеты иностранных языков.
Я выбрала специальность фтизиатра. В меня еще в училище моей преподавательницей, тоже фтизиатром, была вложена любовь к этим больным. Туберкулезники – они отверженные. Мне хотелось им помочь.

Oткрытие анестезиологического отделения с первым наркозным аппаратом в стране в железнодорожной больнице в г. Красноярске, 1964г

Мне говорили: да зачем тебе это надо? Иди в престижную специальность. Но я прямо жаждала другого. В итоге целых 23 года я проработала фтизиатром. Работала в Норильске, в Красноярске. В 1994 году ушла на пенсию. И когда ушла, мне предложили в поликлинике место терапевта. Я опасалась, говорила, что это не моя специальность, но меня уговорили. И с того времени и до сих пор, уже 20 лет я – терапевт в поликлинике Красноярска. Через мои руки прошли четыре поколения больных. Сейчас у меня лечатся уже внуки и даже правнуки моих прежних пациентов.

Работа усложнилась сейчас не только у узких специалистов, но и у участковых врачей. Раньше сколько больных придет в мои часы, столько я и принимала. Не было такого, чтобы по минутам рассчитывать прием. Как вырваться из-под такой нагрузки, непонятно. Сейчас вывели «норму» приема одного человека – 12 минут. Хотят увеличить до 15 минут. Но за такое время все равно ничего не успеваешь! Поэтому я беру работу на дом. У каждого моего пациента есть мой телефон, и они могут позвонить мне в любое время. Я и сама держу тяжелых больных на связи, звоню им, приезжаю домой. Я не могу отказать им в помощи. Врач обязательно должен быть в контакте со своим пациентом.

1968г., в санатории

Случаи за всю мою практику были самые разные. Вот, скажем, вспоминается такой. Сын моей пациентки работал на лесоповале, и бревном ему размозжило позвоночник. Его там, как могли, «собрали», а потом привезли в Красноярск к матери. Состояние этого 45-летнего мужчины было ужасным: вся спина сплошь пролежни, а пятки «съело» так, что даже кости торчали. Пожилого отца, когда он увидел сына в таком состоянии, парализовало. А мама его тоже была очень больна. И вот — полностью больная семья, все лежат по комнатам, и помочь им некому.

Я не могла отказать. Каждый вечер я приходила, его переворачивала, обрабатывала. И знаете, я сама себе не верю, но мы залечили ему пролежни. Хотя и не верили до конца, что получится, что справимся. Потом эта конструкция в его спине сломалась, стала даже торчать из раны. Пришлось вызвать хирурга. А тогда, это было лет 10 назад, часто за любые свои действия врачи брали деньги. Даже бывало, что мне самой приходилось платить деньги за своих пациентов. Вот и здесь я заплатила хирургу, чтобы она согласилась приехать и сделать операцию, мне стыдно было сказать матери этого пациента, что нужно заплатить за лечение. Хирург, конечно, приехала, и спину ему снова выправили.

1974 г., фото с доски почета в г. Норильске

А тут новая беда. После травмы этот пациент жил с катетером. Когда пришлось менять его – скорая отказывалась приезжать. Это было для меня удивительным – я и сама на заре своей практики работала на «скорой», но мы никогда никому ни в чем не отказывали. В итоге мы поняли, что на замену катетера нужно его везти в больницу самим. Но как? Я организовала верующих: пришли несколько мужчин, и мы перетащили его на руках, довезли его до урологии, где ему поставили новые катетеры.

Этот пациент, конечно, остался инвалидом, но мы смогли ему помочь и поставить на ноги. Тогда даже приезжали журналисты, делали материалы об этом уникальном случае.

Участковый терапевт, 2004г

«К Богу человек приходит не для того, чтобы дольше прожить, а чтобы душа его была спасена»

В веру я пришла поздно, в 47 лет. Я принадлежу к церкви евангельских христиан-баптистов. Раньше я была даже противницей религии, все же врач, специалист. А тогда у моего мужа случился инфаркт, он умирал у меня на руках, скорая увезла его без сознания. Я не знала что делать. Подбежала к окну и кричу: «Господи, если ты есть, спаси жизнь мужу!» А за неделю до этого один мой пациент подарил мне молитвенник на церковно-славянском языке, а я даже букв разобрать сразу не могу. Но постепенно начала читать – и вот я до трех часов ночи стояла на коленях и молилась. И пообещала: если муж выживет, буду, Господи, тебе служить. Мужа спасли. Но я не знала, как прийти к вере. В православных храмах несколько раз наткнулась на грубость и холодность священников, когда пыталась расспросить их о вере. А когда случайно зашла в баптистскую церковь, почувствовала там себя спокойно.

Мне часто приходилось общаться с тяжелыми больными, с умирающими. И вера для них часто была важна. Если человек желает что-то услышать о Боге и спасении души, я всегда рассказываю. Бывали такие моменты, когда мои туберкулезные больные отходили в вечность (умирали), раскаявшись и приняв Бога. Им это было особенно важно, ведь многие из них были бывшие уголовники.

Была вот такая необычная история с одним моим больным, Виктором. Однажды его привезли ко мне, он был весь отекший, как бочка. Он сказал: «Я умираю, спасите меня!». Мы с ним поехали в краевой туберкулезный диспансер, и перед приемной у главного врача мы с ним вместе встали на колени и молились Господу, чтобы главный врач его принял. Просто этот больной так себя плохо зарекомендовал, что из-за его поведения его не хотели лечить. Но главный врач вышел и сказал мне: «Только ради тебя я его принимаю!».

Виктор подлечился. Прошло какое-то время, и однажды ко мне прибегает санитарка и говорит: «Привезли Витю, он умирает!». Было воскресенье, выходной, но мне сказали, что до понедельника он не доживет. Было поздно, холод, мороз. Только стала на остановку, подъехал автобус. Села, а самой страшно: водитель странноватый, и единственный пассажир — выпивший. Господи, думаю, куда я еду и ради кого? Ради этого человека.

Зашла в палату: Виктор лежал без сознания, только тяжело дышал. «Витя, ты меня слышишь?». Молчит. Я и рефлексы у него проверила глазные — их не было. Думаю, ну зачем я приехала? Но все же начала молиться. И говорю: «Господи, дай ему хоть на минутку сознание, чтобы он мог попросить у тебя прощения». И только про себя мысленно все это сказала, снова подошла к нему и спросила: «Витя, ты слышишь меня?» Он отвечает: «Слышу». Я прямо отпрянула от него — так это было неожиданно. И я ему сказала: давай будем молиться. Он все сказал, что хотел, попросил «Прими меня, Господи, в свою обитель», и только мы с ним сказали «Аминь», как он отключился, и больше, как я его только не тормошила, в себя уже не пришел. И я спокойна: я знаю, что эта душа ушла к Богу. Умер он часа через полтора.

Таких больных, которые обращались к Богу, и им становилось легче, пусть и не всегда физически, но в душе, было много. У моего мужа тоже была подобная история. Он был когда-то ярый коммунист. А потом перенес два инфаркта, а после этого у него еще и обнаружили рак желудка. Это сейчас врачи не говорят сразу – а раньше говорили в лоб. Он вышел из кабинета ошеломленный. И спрашивает меня: «Что же мне делать?» Я сказала: «Нужно тебе убрать свою гордыню, бежать по городу и кричать «Господи, прости меня!», и не смотреть на людей». Он ответил мне: «Какая же ты жестокая, почему ты мне в этот момент не можешь сказать что-то другое?». А я ответила: «Потому что это самое главное». Он еще два года упорствовал, но потом принял крещение, обратился к Богу. Он прожил еще два года. Но дело ведь не в количестве прожитых дней. К Господу человек приходит не для того, чтобы получить возможность дольше прожить, а чтобы душа его была спасена.

Заложники

Судебное дело в отношении меня появилось в тот момент, когда я сама заболела онкологией. Я думаю, что такие болезни не проявляются просто так. Я стала благополучно жить, все наладилось, и я, видимо, отдалилась от веры, осуетилась. Отдалила сердце свое от Господа. И у меня выявили рак, когда уже легкие были с метастазами. Сделали операцию. В феврале 2011 года я уже готовилась умирать. Но чувствовала, что Господь поднял свой палец, но еще не опустил. Я стала больше проводить времени в молитвах. А потом решила, что будет, то и будет. В марте вышла на работу, хотя было тяжело.

А 16 апреля ко мне пришли из Госнаркоконтроля. А я только просила: «Господи, не дай мне только умереть опозоренной». Возможно, эти испытания и были свыше задуманы: в итоге мне уже некогда было и думать о своей болезни, я переключилась на другие проблемы. Я с тех пор даже не ходила больше проверяться, сдавать анализы. Пусть будет так, как Богу угодно.

Та история 2009 года совершенно обычная. Я долгое время знала семью Сечиных, а Виктор Сечин давно мучился болями от рака. Ему помогал трамадол, но тогда закончились бесплатные рецепты на него. И тогда я выписала рецепт на платный препарат, а моя подруга купила лекарство в аптеке и отнесла Виктору. Нарушение нашли в том, что я не являюсь лечащим врачом Сечина, он обслуживался не в нашей поликлинике. Но как можно было дать человеку мучиться от адских болей, зная, что могу помочь?!

Сечин Виктор, 2006-07г

Это трагедия нашего народа. С конца 80-х годов онкологические больные стали никому не интересны. Только их родственникам. Раньше их помещали в специальные отделения больниц, и умирали такие больные только в стационаре и без болей, а не дома в мучениях. Я тоже работала в свое время медсестрой в таком отделении. Врач всегда контролировал состояние пациентов, а мы следили за ними круглосуточно. Я любила больных, всегда готова была встать среди ночи, сделать укол, дать столько лекарства, сколько нужно, чтобы облегчить боль. Больной в стаканчик постучит, захожу: «Ой, сестричка, болит!». Вкалывала обезболивающее, и человеку сразу легче. А утром мы отчитывались за ампулы. Мы использовали тогда омнопон, опоидные наркотические средства. Я и про наркоманов-то впервые услышала, когда мне было уже за сорок. В нашем окружении все было тихо, и законов никто не нарушал. А больные уходили из жизни достойно.

Ситуация объяснялась еще и тем, что тогда существовало наказание по закону за тунеядство. Поэтому человек не мог болеть дома – кто бы за ним ухаживал, бросив работу? И таких тяжелых пациентов клали в больницы. А сейчас даже на химиотерапию человека не госпитализируют. Они, бедные, три-четыре часа принимают химиотерапию, потом едет домой в автобусе, бывает, что и падают на улице, теряют сознание на обратном пути. В прежние же годы таких пациентов тоже обязательно госпитализировали.

Госнаркоконтроль почему-то взял на себя право вмешиваться, обоснованно ли мы вводим препараты, или нет. Искусство врачевания превратили в сферу обслуживания. Нас, врачей, унижают такими проверками: и начальство, и ФСКН. А ведь раньше, когда я и сама заведовала поликлиникой, проверяющие приезжали не с целью оштрафовать. Наоборот, мы им рассказывали о всех наших проблемах, недостатках — потому что именно такая комиссия могла поспособствовать развитию поликлиники. Нам помогали, присылали, допустим, новое оборудование, и так далее.

А ведь сами сотрудники ФСКН понимают, что такие больные страшно мучаются. Тогда, в 2011 году, в ходе проверки они отправились беседовать с Виктором Сечиным. Один поговорил только с его мамой, а второй отважился зайти в комнату к Виктору, но тут же выскочил оттуда пулей, не смог смотреть на такое зрелище. Испугались человеческой боли. Но судить врача за помощь не испугались.

Первый судебный процесс был образцово-показательным. Прокурор обличала меня с пеной у рта, а судья издевалась. Мне хотели дать 8 лет заключения. Но в итоге обошлись штрафом в 15 тысяч рублей. Я тогда сказала: «Зачем же вы устраивали целый год этот фарс?». Я не ожидала, что вообще будет какой-то приговор, была уверена, что меня оправдают. Как можно осудить врача за то, что он оказал больному помощь? Они не знают, что такое совесть.

Да и по закону они не правы. Мое дело дошло до Верховного суда, и там судьи отметили, что если препарат выписан по показаниям, то это законно. Кроме того, ограничения есть для наркотических и психотропных средств, а не для сильнодействующих лекарств. Трамадол, который я выписала Сечину, — это слабый опиоидный препарат, это не наркотик.

Список льготных лекарств раньше мы получали на 10 листах, а теперь — на двух. Тот же трамадол идет уже не в списках таких льготных препаратов, а отдельно по экспертному коду — это значит, что любой рецепт с трамадолом будет проверен руководством и ФСКН. А люди остаются без обезболивающих.
О своем деле и об общей ситуации я писала и уполномоченному по правам человека в России, и в общественный совет при ФСКН. Но никаких ответов не получила. Сегодня и врачи России, и их пациенты — заложники экономической ситуации в стране.