Этот сериал не дает готовых ответов. Он не защищает диссертацию. Он просто показывает лица – и держит камеру достаточно долго, чтобы вы успели заметить, как что-то внутри вас сдвигается. Та самая монета. Которая, возможно, давно уже пылилась под тяжелым комодом вашей уверенности в том, что «если человек не говорит – значит, ему нечего сказать».
Хочется говорить о кадре, о свете, о тишине, но, как обычно, моя работа прозаична – надо снять с сериала обвинение, которого он не заслужил.
Критики, упрекающие сериал в «недоказательности», забывают одну простую вещь: они смотрят кино, а не методическое пособие. Опыт потребления искусства у всех разный, но он не может быть настолько мизерным, чтобы художественное высказывание класть на генетический секвенатор.
Вспомним хрестоматийное – «Человека дождя». Два человека стояли за образом Рэймонда Бэббитта. Ким Пик – гениальный савант, который читал двумя глазами одновременно обе страницы книги, но не был, в общем, аутистом. И Джозеф Салливан – человек с тяжелым аутизмом, у которого Дастин Хоффман учился поведению, продолжительно для постижения роли проживая в его семье. Никто не требует от «Человека дождя» клинической точности. Потому что все понимают: это кино. И главная верификация хорошего кино состоит в том, что зритель из зала вышел немножко другим, чем зашел в него.
А вот и «Левая нога» – фильм о Христи Брауне, писателе с церебральным параличом, получивший «Оскара». Создатели изменили финал реальной истории. Настоящий Христи Браун умер в забвении, предположительно, от жестокого обращения жены. В фильме же – свадьба и хеппи-энд. Не помню, чтобы Дэниела Дэй-Льюиса упрекали в том, что он «продвигает нездоровые представления о семейной жизни».
Почему же мы отказываем в праве на художественное обобщение создателям «В Хогвартс я не попал»? Потому что метод, показанный в сериале, вызывает споры? Но герои сериала – не «метод». Они – люди. И их лица, снятые оператором с предельной честностью, говорят громче любых протоколов.
Помнится, в советское время был расхожий аргумент вульгарного атеизма: «Юрий Гагарин побывал в космосе и Бога там не видел». Сейчас это забавно звучит не только для верующего человека, но для любого просто умного. Потому что Бог не сидит в стратосфере. Бог живет в космосе человеческого поступка, во вселенной человеческого лица, в солнечной системе человеческой совести.
Точно так же те, кто ищет в сериале только «доказательную базу» метода коммуникации, ищут не там. Феномен, который мы видим на экране, находится не в плоскости клинических протоколов. Он – в пространстве человеческого лица, которое оператор снимает с такой честностью, что начинаешь верить: душа имеет материальные приметы.
Знаменитый нейробиолог Норман Дойдж, исследуя пластичность мозга, приходит к неожиданному выводу: когда человек просто думает о действии, его мозг меняется так же, как если бы он это действие реально совершал. «Это виртуальное, ставшее реальным», – пишет он. Мысль материальна. Не метафорически, а буквально. Она прокладывает нейронные пути, перестраивает карту мозга, открывает обходные синаптические маршруты там, где прямые дороги разрушены.
В этой же книге The Brain’s Way of Healing, размышляя о целителях древности, шаманах, музыкантах, которые верили в силу разума и духа, Дойдж замечает: «Многие из нас сочли эти взгляды слишком древними, слишком духовными – просто не заслуживающими доверия. Но, похоже, они кое-что понимали».
Вековое различие между мозгом и разумом стремительно рушится под напором фактов. То, что казалось мистикой – исцеление силой мысли, присутствия, веры, молитвы, – обретает материальные приметы. Герои сериала «В Хогвартс я не попал» – не доказательство этой рушащейся границы, а ее живое свидетельство. Потому что жизнь – не теорема. Они не объясняют, как это работает. Они просто показывают: это работает. Вот конкретно у этих людей. Здесь и сейчас.
Оператор Лотос Парк Суни делает невероятную вещь. Она не пытается объяснить. Она – показывает. Крупные планы, которые длятся дольше, чем мы привыкли. В этих кадрах нет ничего, кроме правды: взгляд, пауза, микродвижение губ, дрожь ресниц. Она смотрит на лицо – и верит, что за ним кто-то есть. И камера не отводит взгляд.
Мы не видим оператора. Но мы точно знаем, что она там была. Что без нее ничего бы не случилось. Ее отсутствие в кадре не требует доказательств – потому что доказательством служит само наличие кадра. Поверхность картинки, ее глубина, свет, точка съемки – все это выдает присутствие того, кто за камерой. Даже когда его нет на экране. Невидимость оператора – это цена видимости героя.
То же и с мышлением невербальных людей. Мы не видим их мыслей. Мы не слышим их голоса. Но тексты, которые они пишут – написанные ими самими, без сомнений и без скидок, – это тот самый кадр. Который доказывает присутствие автора. Даже когда мы не видим, как именно рождается буква. Даже когда мы не можем измерить траекторию взгляда.
Доказательство – не в том, чтобы поймать оператора за работой. Доказательство в результате. Кадр есть – значит, оператор был. Текст есть – значит, есть и автор.
Конечно, мир, явления, феномены на равных правах исследуют и искусство, и наука. У них разные методы, разные языки, разная оптика. Но законы гармонии мира в итоге одинаково доказаны и периодическим законом Менделеева, и Темперированным клавиром Баха.
Режиссер сериала Евгения Леушкина идет внутрь феномена мышления невербальных людей со своим инструментом киноязыка. Тем, кто знает, как устроен рутинный аутичный мир, не занимать удивления от того, как одновременно тщательно и деликатно режиссер в него встраивается. Чтобы, не нарушив его естества, вычленить значимый рисунок, подобно тому, как болеющий ребенок выделяет из скучного паттерна обоев фигуру причудливого существа.
Но так устроен аутизм, что и наука пытается заглянуть внутрь этого «молчащего» мира. Стоит вспомнить Йорама Бонеха, профессора Школы оптометрии и наук о зрении Университета Бар-Илан в Израиле, одного из немногих исследователей в мире, кто систематически изучает глубоко невербальных людей с аутизмом, тех самых, кого обычно исключают из исследований «ввиду практических сложностей». Его инструмент – не буквенный планшет и не фасилитатор. Его инструмент айтрекинг, слежение за взглядом.
Высокоточные эксперименты Бонеха в лаборатории демонстрируют, например, что, когда ребенка просят указать пальцем на картинку с яблоком, он не может. Рука не слушается. Но айтрекер фиксирует: его взгляд остановился на яблоке. Он видит. Он понимает. Он знает правильный ответ. Но не может выдать его моторно. В другом тесте высокорейтинговых ученых невербальных аутистов просят выбрать картинку, соответствующую написанному слову, – и пальцем справляются меньше половины. А вот взгляд дает правильную ассоциацию у 90%.
Бонех называет это «проблемой продуцирования» (output problem) – когда происходит разрыв между тем, что человек знает, и тем, что может показать. В последнем докладе на научной конференции «Аутизм. Вызовы и решения» он цитировал Идо Кедара – популярного невербального подростка из Калифорнии, который начал общаться через доску с буквами, а потом написал книгу Ido in Autismland. Кедар описывает свое состояние как «рассогласованность ума и тела». Мозг кричит: «Не указывай на домик!», а рука сама тянется к нему.
Это не отсутствие мысли. Это отсутствие моста между мыслью и движением. И когда мы видим в сериале педагога, который держит платок, поддерживает руку, дает тот самый «импульс», – мы, возможно, видим попытку построить этот мост. Который для кого-то становится единственной дорогой.
Бонех, разумеется, не изучает именно метод побуквенной коммуникации. Он вообще не дает оценок методам коммуникации. Он измеряет непроизвольные движения глаз – то, что невозможно подделать, что не зависит от фасилитатора, что является чистой физиологией. И его данные говорят: феномен существует. Есть люди, которые не говорят, но читают. Не указывают, но видят. Не отвечают, но понимают.
Безусловно, мы знаем про «ошибку выживших». Не все невербальные аутисты – скрытые мыслители. Статистика – вещь упрямая. Но герои сериала – не «все». Они – конкретные люди. И наука Бонеха показывает: такие люди есть. И их существование – факт, с которым придется считаться.
Вообще, наука – сфера, требующая осторожности. Ни один ученый – если он настоящий ответственный ученый, – даже получив достоверные данные и сделав открытие, не выйдет на категорическую констатацию. Он осторожно скажет: «Мы имеем такие-то данные, но это требует дальнейшей проверки». Потому что наука знает свою историю. И знает, как легко вчерашняя «неопровержимая истина» рассыпается под напором новых фактов.
Вспомним, как долго считалось, что аутисты не способны к эмпатии. Это была почти аксиома. «Теория ментальной слепоты» Бэрона-Коэна, диагностические критерии, педагогические рекомендации – все строилось на том, что аутичный человек не может встать на место другого. Пока к делу не подключили функциональную МРТ и не пришло понимание, что проблема не в отсутствии эмпатии, а в ее выражении. И пока исследователи вроде Дэмиана Милтона не сформулировали «проблему двойной эмпатии»: непонимание возникает не потому, что аутист не чувствует, а потому, что нейротипичный человек не может считать его сигналы так же легко, как сигналы другого нейротипичного. Эмпатия оказалась двусторонней улицей. И старая категоричная характеристика рухнула.
Еще один пример – боль. Очень долго в клинической среде бытовало убеждение: у аутистов высокий болевой порог, они не чувствуют боли. Это казалось логичным: они же не кричат, не жалуются, иногда причиняют себе вред. Значит, не больно. Это убеждение имело страшные последствия: людям с аутизмом отказывали в обезболивании, пропускали серьезные заболевания, потому что «все равно не чувствуют». А потом пришли исследования. Работа 2023 года под руководством Тами Бар-Шалиты из Тель-Авивского университета показала обратное: многие аутисты чувствуют боль острее нейротипичных, просто не могут ее выразить или иначе ее переживают. Старая «истина» оказалась опасным мифом.
Категоричность в вопросах аутизма – плохой советчик. И тот, кто требует от «В Хогвартс я не попал» окончательного «да» или «нет» в отношении метода коммуникации, выдает себя. Потому что наука не дает окончательных «да» и «нет». Она дает «скорее всего», «при определенных условиях», «требует дальнейшего изучения».
В книге The Brain That Changes Itself Дойдж описывает случай пациентки Шерил, у которой после травмы отказал вестибулярный аппарат – она «постоянно падала». После курса терапии с использованием специального устройства ее мозг перестроился настолько, что она смогла обходиться без него. Один из исследователей сказал Норману: «Настоящее чудо в том, что происходит сейчас, когда мы убрали устройство, и у нее нет ни искусственного, ни естественного вестибулярного аппарата. Мы пробуждаем какую-то силу внутри нее».
То, что наука пока не может до конца объяснить, – это не «мистика» в религиозном смысле, а материальное свидетельство пластичности человеческого духа. Дойдж и его коллеги не боятся слова «чудо» – но вкладывают в него нейробиологический смысл.
И хотя сериал – не научная статья, все же, применяя к нему научные мерки, надо быть честным до конца: наука не знает всего об аутизме. И многие ее «знания» вчера оказались заблуждениями сегодня. Может быть, и сегодняшние споры о побуквенной коммуникации – это тоже история про то, как мы чего-то еще не понимаем?
Не знаю. Но и вы не знаете. И никто не знает наверняка.
А сериал просто показывает лица. И оставляет вопрос открытым. Как и положено хорошему кино. И как и положено настоящей науке.
Остановиться только на этом было бы нечестно. Потому что создание текстов – это не вся аутичная жизнь. Конечно, фильм больше всего подсвечивает эту зону – коммуникацию, прорыв, написанное слово. Потому что, опять же, это кино, а не протокол допроса. Великий Феллини говорил: «В наших снах скрыта правда, которой мы боимся в реальной жизни. Я создаю кино, чтобы дать этой правде голос». Поэтому сериал никак не отказывает в объеме этим аутичным жизням. И никак не отказывает семьям героев в ее сложности.
Тревоги. Заботы. Уход. Драматизм воспитания и страха о будущем. Трудность сосуществования с глубоким аутизмом – и для его носителя, и для родителя. Это еще одна правда, без которой фильм не вышел бы на уровень ловца симпатий. А остался бы плоской агиткой.
Камера Лотос Парк Суни не отворачивается от этой правды. Мы видим усталые лица матерей. Мы слышим в их голосах то, что не вычитывается из протоколов: бесконечное «а что будет, когда меня не станет?». Мы чувствуем, как тесно бывает в одной квартире, когда мир одного человека требует полной тишины, а мир другого – звука, движения, шумного быта.
Способность с поддержкой написать строфу не изымает боли. Она не отменяет ни одной бессонной ночи. Ни одной сломанной вещи. Ни одного крика, который никто не слышит, потому что кричащий не умеет говорить. Боль фонит за красивым текстом. Всегда. И создатели сериала этого не прячут.
Это, пожалуй, самый честный поступок фильма. Он не говорит: «Смотрите, эти люди пишут стихи – значит, у них все хорошо». Он говорит: «Смотрите, эти люди пишут стихи – и при этом их жизнь остается тяжелой. Но они все равно пишут»…
У Германа Гессе есть хорошее эссе «О чтении», где он выводит такой бюргерский тип читателя: «А г-н Майер читает «для развлечения», то есть со скуки. У него есть время, он рантье, и у него даже намного больше времени, чем он способен препровести собственными силами. Писатели, стало быть, должны ему помочь убить длинный день. Он читает Бальзака, как курит хорошую сигару, и он читает Ленау, как читает газету». Очень хочется сказать «критикам метода» – не будь, как господин Майер. Не стойте с логарифмической линейкой над Рембрандтом. Не доставайте весы в момент дуновения морского бриза – просто подставьте ему лицо. Всем-всем надо читать художественные книги. Не только «белую книгу» Купера – главный учебник по прикладному анализу поведения для специалистов. Которая, безусловно, хороша и полезна. И которой, вообще-то, без Центра проблем аутизма, упрекаемого в «неподобающей экспертизе», никогда бы и не было на русском.
Да, будем откровенны – без Центра проблем аутизма не было бы и поведенческой терапии в России. И профессии. И курсов, на которых критики сериала стали такими «критичными». И альтернативной коммуникации PECS. И настоящей науки с ее лабораторными мышами Йорама Бонеха.
Но сегодня мы смотрим ролик с экспериментом с айтрекингом на экране научной конференции «Аутизм. Вызовы и решения». А завтра мы смотрим сериал о невербальных ребятах, где камера деликатно и честно подсматривает за их лицами, а к визуализации черного ящика их когниций рекрутируется потрясающая авторская анимация. Ее включение – еще одна важная оговорка создателей о том, что перед нами не документ, не образовательный научпоп, не контрольно-измерительная процедура, а трудоемкая художественная попытка проявить на экране силу трения между миром типичным и атипичным.
Центр проблем аутизма – пожалуй, самая научно адептная организация в этой сфере. И именно поэтому его экспертность так высока: они знают разницу между наукой и искусством. Они не путают конференцию и кинотеатр. Они понимают, что айтрекинг и лабораторные мыши – это одно. А долгий, честный, молчаливый взгляд камеры в лицо человека – это другое. И что и то, и другое – правда. Просто разная. Центр не поддерживает метод как доказательную практику. Центр поддерживает право этих людей быть увиденными. Услышанными. Прочитанными. И сериал «В Хогвартс я не попал» – это не методичка. Это тот самый кадр, который доказывает присутствие автора.
Сериал не ставит задачи ответа на вопрос, валиден ли метод поддержанной коммуникации. И не должен. Это задача для контролируемых исследований, двойных слепых тестов и систематических обзоров. Но сериал дает ответ на другой вопрос – тот, который закатился под шкаф нашей холодной здравомысленности. Есть ли там кто-то, за этой стеной молчания? И если да – что он хочет мне сказать?
Ответ – на экране. В лицах. В текстах, написанных героями. В песне, которая звучит в финале. В усталых голосах матерей. В той самой боли, которая не уходит, даже когда появляются слова. То, что мы называем «духом», возможно, имеет материальные приметы. И одна из них – лицо, которое камера снимает достаточно долго, чтобы мы успели заметить: оно живое. Оно думает. Оно есть. Оно страдает. Оно пишет.
«Не говори, если не можешь улучшить тишину», – призывал нас Борхес. Можем ли мы научиться смотреть? Не оценивать. Не доказывать. А просто – быть рядом. В одной тишине. В одной комнате. Как оператор, который остался за кадром – чтобы герой в этот кадр вошел.
