Самый обаятельный и привлекательный

Встречайте черно-белую немую стилизацию комедиографа Мишеля Хазанавичуса – ромком «Артист». Какое отношение это имеет к милосердию и христианской этике? Как ни странно, самое прямое

То ли снизойдя до жалоб зрителей, тоскующих по качественному кино, то ли понадеявшись на предстоящую раздачу «Оскаров», российские прокатчики решились выпустить на 222 копиях умопомрачительно изящную пародию на Голливуд 1920-х. Встречайте черно-белую (!) немую (!!) стилизацию французского комедиографа Мишеля Хазанавичуса – ромком «Артист» о собирательной кинозвезде тех лет, великом актере, в совершенстве владеющем всем, кроме голоса.

Пришел – увидел – победил

«Артист» явился после прошлогодних мировых гастролей, весь в орденах и мечтах об «Оскаре». Покамест перед – не иронизирую – неотразимым обаянием этого, казалось бы, заведомого или узкоспециального эксперимента не устоял никто. Первыми капитулировали каннские отборщики, вторыми – фестивальное жюри, отдавшее весомый приз за лучшую мужскую роль в главном прошлогоднем конкурсе. За Каннами посыпались, как в домино, награды форумов и гильдий по обе стороны Атлантики. В результате к середине февраля «Артист» украшен «Феликсом» (знак европейской киноакадемии), семью призами BAFTA (знак британской киноакадемии), тремя американскими «Золотыми глобусами», и дюжиной как минимумом призов от потрясенных критиков, в основном американских.

При этом, что существенно, фильм был номинирован (и продолжает номинациями обрастать, поскольку некая часть смотров только предстоит) – так вот, «Артист» был номинирован практически за все имеющиеся в нем ингредиенты (и победил во многих), за все обычные слагаемые, из которых состоит кино: за сценарий, режиссуру, саундтрек, монтаж, костюмы, операторское и, конечно, исполнительское мастерство, проявленное в этом фильме, между прочим, не одними человеками, но также сверхсообразительным терьером (Угги). Последнему досталась приблизительно вторая (и по значимости, и продолжительности пребывания в кадре) роль, исполненная псом настолько убедительно, что тот на днях выиграл специальную собачью премию – «Золотой ошейник» – в схватке с доберманом Блэки (из «Хранителя времени») и бульдогом Бриджитт (из сериала «Американская семейка»).

В результате предстоящую через неделю оскаровскую церемонию «Артист» встречают в ранге безусловных фаворитов, оспаривающих сразу десять статуэток по десятку номинаций. Больше – на одну – только у семейной сказки Мартина Скорсезе.

Секрет обаяния

Сам по себе такой успех не уникален; почти любой сезон чреват картиной, в хороший год и не одной, приятной – и заслуженно приятной – сразу всем. Триумф «Артиста» симпатичен, в этом смысле, не количеством призов, не качеством рецензий, а сопровождающими обстоятельствами – для начала, тем, что перед нами все-таки настоящее немое кино.

Во-вторых, «Артист» утверждает абсолютный интернационализм искусства (проще говоря – его свободу), не признающего (-щую) национальных, государственных и прочих наносных – поверхностных – границ; провозглашает вольное дыхание искусства, в прямом и в переносном смыслах безграничного. На возражение: «подобное в истории искусства мы наблюдаем в миллионный раз», ответим: «да, но всякий кейс по-своему бесценен». К радости коспомолитов, вольных презирать, по выражению поэта, «свое родство и скучное соседство», воссоздание эстетики дозвукового Голливуда, без глубокого изучения и искренней любви недостижимое, случилось не на исторической калифорнийской почве, а в ревнивой, нарциссичной, болезненно патриотической державе Западной Европы. Усилиями коренного гражданина с еврейско-литовской фамилией и отчего-то польскими корнями. Который смог (по большей части – средствами родной кинематографии) уловить и выразить большой американский стиль, как подлинный его наследник и потомок.

Радостно и то, что это – неожиданный успех, превзошедший всяческие ожидания. И обогативший нас по сути совершенно новым именем в списке современных режиссеров мирового уровня. 44-летний сценарист, актер и режиссер Мишель Хазанавичус работает с начала 1990-х, однако столь широкого внимания и настолько продолжительных аплодисментов он не удостаивался и не слышал даже близко. Оммаж «великому немому» Хазанавичус задумал много лет назад, но финансирование нашел лишь после двух смешных пародий про Агента 117 («Каир – шпионское гнездо» и «Миссия в Рио») – этих саркастичных реплик в адрес пафосной британской бондианы. Вложенные в фильм 15 млн долларов окупились с той поры в четыре раза.

Тонкая красная дорожка

Синопсис: на дворе двадцать седьмой. Он застает актера Джорджа Валентайна (Жан Дюжарден, он же «агент-117») купающимся в лучах славы, принимающим многочасовые ванны восхищения и обожания. В его лощеном и щеголеватом облике (зализанный пробор, тонюсенькие усики, непременный смокинг с бабочкой) оживают и Джон Гилберт, и Дуглас Фэрбенкс, и другие короли экрана, ныне позабытые. Приключения, любовные истории, комедии с неунывающим протагонистом и его находчивой собачкой бодро стреляют одна за другой и мгновенно тонут в реве толпы, визгах экзальтированных дам, вспышках камер, суматошных заголовках прессы. (Режиссерская любовь к 1920-м не слепа: так, однообразные названия и вставленные эпизоды (из) этих бенефисов ненавязчиво напоминают, какой конвейер и тогда уже представлял из себя Голливуд.) Красуясь и позируя на очередной премьере, Валентайн знакомится с бойкой Пеппи Миллер, выпавшей на красную дорожку из толпы фанатствующих простолюдинок (Беренис Бежо, по совместительству – жена и муза режиссера). Смелый поцелуй любимого артиста в щечку украсит завтрашний Variety и станет темой для передовицы. Когда впоследствии девица вздумает принять участие в кастинге танцующей массовки и вновь столкнется с Валентайном, тот из озорства навяжет Элу Зиммеру – постановщику-продюсеру (Джон Гудман) – ее кандидатуру на существенную роль в очередном проекте. С тех пор карьера Пеппи начинает неуклонно продвигаться в гору, но пути ее и Валентайна вскоре временно расходятся. В противоположных, как ни странно, направлениях.

Спустя еще два года, с появлением звука, Зиммер полностью откажется от производства молчаливых фильмов и всех, чьи имена символизируют немой кинематограф, немедленно уволит. (Его карикатурная фигура – еще один ходячий штамп зловещего дельца-продюсера, озабоченного только быстрой выручкой). Среди морально устаревших звезд и Валентайн, которому – он тоже в этом убежден – не одолеть языковой барьер. (В этом убеждении, вплоть до финальной реплики героя остающемся без объяснений, можно разглядеть сюжет о страшной силе устоявшихся стереотипов, а также злободневный до сих пор намек на мощный фильтр, отсеивающий тех, кто по-английски говорит с акцентом). Покуда Пеппи Миллер вырастает в модную звезду заговорившего экрана, лишенный голоса Джордж Валентайн отважно прогорает, с молотка распродает имущество и аристократически спивается.

Законам жанра, впрочем, подчиняются не только люди, но и боги, а потому предельное отчаяние Валентайна только приближает хэппиенд, – и все же, отдавая Хазанавичусу должное, сценарное решение достаточно изящно. Во избежание спойлеров отмечу, что изобретательная Пеппи вычислила некий важный жанр, быстро завоевывающий популярность в изменившихся условиях и логично воссоединивший два совершенно разных «поколения» артистов.

Искусство стилизации

Задолго до рождения Люмьеров – примерно с Ренессанса начиная – рабское (прилежное) копирование образцов потеряло уважение у публики, внезапно ощутившей вкус оригинальности и новизны. И требующей этих свойств от авторов, в каких бы жанрах те ни подвизались. Влиятельнейшее направление второй половины XX века, свое влияние не утратившее и поныне, – постмодернизм – вернул былую славу подражаниям лишь отчасти. Постмодернистский культ утилизации далек от ценностей средневековья; по сути он всего лишь разрешение использовать цитаты при условии, что с их нелимитированной помощью художник склеит нечто самобытное и эксклюзивное, как это подразумевалось модернизмом. Поэтому последние полвека любые компиляции и подражания грубо делятся на примитивные, или любительские (создатели которых часто не подозревают, сколь вторичны) – и сознательные, профессиональные заимствования, привлекаемые ради радикального и внеположного им «мессаджа».

Хазанавичус принадлежит, бесспорно, ко второму лагерю, к тем трезвомыслящим искусным мастерам, из чьих лабораторий никогда не промелькнет и кадра в простоте. Но главный трюк «Артиста» в том, что это – редкий случай честной стилизации, не загружащей эксплуатируемый материал какой-нибудь приобретенной в будущем моралью; стилизации, уходящей с головой в эпоху и как бы добровольно растворившейся в его наивной, трогательной атмосфере. Умение кинематографа воссоздавать события прошлого слишком хорошо известно, чтобы восхищаться тем, кто это сделал Хазанавичус. Однако большинство картин о прошлом остаются современными – как правило сознательно – по мысли, стилю, духу и т.д. Особый шик «Артиста» в том, что он играет с нами не в артхаус (в жанре стилизации), а именно и только в стилизацию, воспроизводя повествовательный канон (весьма суровый), необходимые сюжеты, пластику и ритм (весьма, опять-таки, отличные от современных). При этом окончательного растворения не происходит, ибо в этом случае «Артист» заинтриговал бы только горстку сумасшедших фетишистов. Совершать гигантские прыжки через ступеньки в будущее и обратно (в эпизодах с замирающим и возникающим вновь звуком, например) автор вынужден и здесь, но в дозах минимальных и необходимых, чтобы оптимизм не перерос в идиотизм и многозначительную позу.

Модель эгоцентрической вселенной

Читатель вправе знать, какое отношение «Артист» имеет к милосердию и христианской этике. Отвечу: как ни странно, самое прямое. Недаром Валентайн квалифицирован не как простой актер, а уважительным и для актера нетипичным словом artist. Не столько, следовательно, перед нами клоун и паяц, скорей уж уважаемый художник, чья жизнь немыслима без сцены, а профзаболевания – гипертрофированная самовлюбленность и эгоцентризм.

Последний, как легко заметить, дважды или трижды мог свести героя в неглубокую могилу, но это, в общем, характерный случай. Немного менее хрестоматийно здесь не то, что постоянное всеобщее внимание для таких нарциссов-экстравертов важнее пищи или кислорода, а то, что опухоль эгоцентризма заслоняет от героя очевидное: к примеру, женский интерес к нему как импозантному мужчине, достойному любви и без направленных к нему со всех сторон софитов. Смертельный враг любого милосердия – гордыня. Джордж Валентайн, заметил режиссер в одном из интервью, настолько «погружен в оплакивание себя-любимого», что не видит больше ничего. Даже то, что так ему недостает: взгляды, полные спасительной любви, искренне предложенную помощь.

Не будем ликовать его чудесному финальному спасению; оно здесь – дань ромкому и нисходит не благодаря, а вопреки падению героя. Успокоенные Голливудом чувства поневоле провоцируют на ложный вывод – вялый фатализм и снисходительное отношение к моральной, социальной и духовной деградации. Но вывод правильный, который должен сделать из увиденного всякий, кто живет не по законам голливудского ромкома, а в обычной жизни – ровно противоположен: в отличие от Джорджа Валентайна большинство из нас не охраняет гениальная собака и нет в кармане жизней про запас. Удача вымышленного героя – предостережение всем настоящим, а не вымышленным людям.

Мы просим подписаться на небольшой, но регулярный платеж в пользу нашего сайта. Милосердие.ru работает благодаря добровольным пожертвованиям наших читателей. На командировки, съемки, зарплаты редакторов, журналистов и техническую поддержку сайта нужны средства.