Вечерами к огромному особняку на Английской набережной, 68 подъезжала дорогая, заграничной работы, карета, запряженная парой статных орловских рысаков. Коренастый мужчина с хмурым лицом входил в дом и запирался в кабинете. Дом был роскошен – наборный паркет, мраморные камины, старинные картины – все очень дорого, в очень хорошем тоне, но этот дом-картинка хозяина совершенно не радовал. Слишком дорого давалось ему это богатство. Барон Александр Людвигович Штиглиц видел в своем состоянии скорее несчастье и, похоже, искренне завидовал собственным подчиненным, чей доход был гораздо ниже, дома скромнее, но зато и груз ответственности не гнул к земле. Его зять, государственный секретарь Александр Половцов, в своих дневниковых записях вспоминал, что барон Штиглиц смотрел на свое богатство и те служебные обязанности, которые поддерживали это богатство, как на каторжный труд. Самый обеспеченный банкир империи признавался, что добровольно заковал себя в золотые кандалы, которые теперь придется носить, очевидно, до самой смерти. Кандалами этими был страх. Александр Штиглиц панически боялся банкротства.
Казалось, каждое колебание биржевого курса доставляло ему реальную физическую боль, заставляя страдать от мигреней, бессонницы и нервного истощения. Владея миллионами, в жизни он, по воспоминаниям зятя, был скромен и расчетлив, если не сказать прижимист – лично проверял счета за дрова и свечи. Но при этом неожиданно легко без всяких переживаний и без огласки выписывал чеки на десятки тысяч рублей для нуждающихся больниц, приютов и училищ.
Когда миллионы не в радость
Свои «золотые кандалы» он унаследовал от отца, Людвига Штиглица. Тот происходил из немецких евреев, перешедших в христианство, и прибыл в Россию в начале XIX века. Благодаря опыту, имевшемуся капиталу и недюжинному финансовому чутью, он сумел основать собственный банкирский дом и со временем стал придворным банкиром Николая I. Когда в марте 1843 года старый барон скончался, Александр унаследовал невероятный капитал – почти 18 миллионов рублей серебром, фантастическая по тем временам сумма, – плюс всякие безделки вроде золотых приисков.
А заодно пришлось принять на себя и статус главного финансиста империи. Александр окончил Дерптский университет и когда-то мечтал посвятить жизнь науке, но твердая, хоть и любящая, отцовская рука с головой погрузила его в семейное дело, увлекательный мир биржевых сводок и финансов. По смерти отца главой банкирского дома «Штиглиц и Ко» пришлось стать сыну, и с того момента его жизнь ему больше не принадлежала. Цифры, депеши, кредиты, государственные нужды, совещания, консультации – и никакого права на ошибку.
В семье, кажется, тоже было не очень. Женитьба на Каролине Логиновне Миллер наполнила было банкирское сердце мечтами о сладостном семейном счастии, но они не сбылись. Их единственный сын Людвиг умер во младенчестве, а отношения с женой не отличались теплотой. Дом был пуст и холоден без детей, а дальнейшая работа и невероятные доходы как бы и смысл потеряли – для кого? Зачем?…
Июньская роза
В июне 1844 года все изменилось. В пустом и богатом доме наконец зазвенел детский голос, а петербургские кумушки сбивались с ног, спеша доставить во все дома столицы свежайшую сплетню: у барона Штиглица откуда ни возьмись появилась малютка!
Со временем оформилась красивая легенда, как у себя на даче в Петровском, что на Каменном острове, Штиглиц, прогуливаясь в саду, услыхал писк в кустах сирени и обнаружил там большую красивую корзину, где в дорогих шелковых пеленках с кружевами обнаружилась новорожденная девочка, а с ней – драгоценный золотой крестик с топазом и записка, что дитя крещено и имеет имя Надежды Михайловны.
Многие немедленно решили, что «Михайловна» – для отвода глаз, и на самом деле девочка – собственная незаконнорожденная дочь Александра Людвиговича. Но большинство все же склонялись к мнению, что обретенное таким образом дитя оказалось никем иным, как племянницей императора Николая I, внучкой Павла I и дочерью великого князя Михаила Павловича.
Именно к этой версии склоняются и историки. Ребенок на момент появления в семье был уже отнюдь не новорожденным, по документам девочка родилась в декабре, и у Штиглицев оказалась уже полугодовалой. Незаметно подкинуть подросшего громогласного шестимесячного бутуза в барский сад не так уж и просто, и скорее всего, на самом деле девочку передали из рук в руки, а Штиглиц отлично знал, чье дитя ему предстоит растить. В пользу этого говорит тот факт, что, как выяснили историки позднее, личным указом императора на имя Надежды в банк был зачислен приличный капитал.
Что касается матери малышки, то кто-то где-то называл ею некую «Фрейлину К.», но обнаружить реальную фрейлину, которую можно было бы как-то связать с этой историей, вроде бы так и не удалось. По каким-то догадкам, не подтвержденным реальными документами, матерью девочки могла бы стать Мария Аркадьевна Вяземская, в первом браке – Бек, урожденная Столыпина, ослепительная красавица, которая на момент рождения Надежды овдовела и вроде бы, но это не точно, имела роман с великим князем.
С матерью приемной тоже, похоже, не то чтобы повезло. По слухам, баронесса была с девочкой холодна, строга и заменить ей мать не сумела. Но зато Александр Людвигович искренне малышку полюбил и воспитал как дочь. Девочке дали фамилию Июнева (или Юнева) – в честь того месяца, когда ее «нашли» в сирени. Когда Надежда Михайловна выросла, ее выдали замуж за государственного секретаря и с большим приданым. Наконец-то деньги, бессмысленно копившиеся столько лет, стали по-настоящему нужны.
Деньги к деньгам
А денег было много. Штиглиц умело совмещал государственную, общественную и предпринимательскую деятельность – реализовывал займы на строительство Николаевской железной дороги, привлекал зарубежные займы на ведение Крымской войны для императора да и вообще держал в своих руках все внешние финансовые связи империи, 13 лет оставался избранным председателем Биржевого комитета. Параллельно открывал собственные фабрики в Нарве – суконную и льнопрядильную, с компаньоном – бароном Фелейзеном – построил Петергофскую и Балтийскую железные дороги, и вторую просто подарил компаньону. Был соучредителем Главного общества железных дорог.
К 1860 году Александр Людвигович окончательно понял, что больше не может существовать в режиме бесконечного стресса из-за опостылевшей работы. Он принял очень необычное решение – ликвидировал вполне благополучный частный банкирский дом «Штиглиц и Ко», добровольно отказавшись от статуса главного частного банкира страны. Но удалиться на покой не удалось: новый император, Александр II, назначил барона управляющим только что созданного Государственного банка Российской империи. Приличная для чиновника зарплата – 3000 жалованья и 3000 «столовых» в год – на фоне его собственного капитала выглядело сущим пустяком, так что в целом Штиглиц работал уже даже не из-за денег, а то ли из желания послужить стране и короне, то ли из невозможности отказать царю.
Но пусть и не сразу, ему все же удалось сбросить служебное ярмо – в 1866 году барон наконец бесповоротно ушел в отставку со всех постов. Наконец-то он был свободен.
Любимое детище
От своего отца Александр Штиглиц унаследовал не только капитал, профессию и банкирский дом, но и привычку к благотворительности – которую, к слову, охотно разделяла жена, бывшая помощницей попечительницы и почетным членом Санкт-Петербургского Совета детских приютов.
Больше всего Штиглиц любил давать деньги на просвещение и на помощь собственным подчиненным. Смолоду он был членом попечительских советов Санкт-Петербургского коммерческого училища и Санкт-Петербургского высшего коммерческого пансиона, регулярно давая крупные суммы на их поддержку.
В 1853 году, когда дому «Штиглиц и Ко» исполнялось 50 лет, он очень щедро наградил абсолютно всех работников до последнего сторожа. А уже управляя Государственным банком, учредил ссудо-сберегательную кассу для его служащих, куда перечислял часть своего жалованья, так что набежавшая сумма превысила 10 тысяч рублей. Потом эту кассу назвали «капитал имени барона А.Л. Штиглица», и из его процентов назначали пособия для вдов и сирот.
Но самым крупным подарком Штиглица стране стало учреждение в Петербурге Центрального училища технического рисования для лиц обоего пола – в нынешнем понимании, школа промышленного дизайна, где готовили художников по тканям и других специалистов, в том числе – из малоимущих семей. Он изначально выделил на строительство училища целый миллион, а потом продолжал финансировать его – хочется написать «до конца жизни», но нет – еще много лет и после того. При училище работал собственный художественно-промышленный музей и библиотека – поначалу в том же здании, но позже они потребовали расширения и зажили собственной жизнью.
В своем завещании он назначил 30 тысяч рублей служащим Государственного банка, крупные суммы назначил собственным слугам и помощникам, и в целом, разделил между разными людьми и учреждениями около 38 миллионов рублей.
Александр Штиглиц скончался в октябре 1884 года от воспаления лёгких. Похоронить себя он завещал в Нарве, в церкви Святой Троицы, которую сам построил для рабочих своих фабрик. Большая часть его капитала досталась приемной дочери Надежде, но очень серьезную сумму – чуть ли не 10 миллионов – он оставил своему Училищу на достройку отдельного здания музея. Музей строили уже его зять Александр Половцев и директор училища Месмахер, и уже к его открытию была собрана богатая коллекция из 15 тысяч произведений декоративно-прикладного искусство, привезенных Месмахером из-за рубежа. Музей работает и сегодня, как продолжает работать Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия имени Штиглица. Бедный богатый банкир в конце концов нашел, куда пристроить свои золотые кандалы.
