Когда началась блокада, людям было не до растений. Из Ленинградского зоопарка удалось вывезти только часть зверей, да что там зверей – человеческих детей и тех не всех удалось эвакуировать. Что уж тут говорить о растениях! Им предстояло молча и безропотно принять свою судьбу – быть уничтоженными бомбами и снарядами, срубленными на дрова, съеденными – даже если до блокады никто такие растения съедобными не считал.
Но были люди, для которых растения оставались одной из величайших и прекраснейших творений природы и ее загадок. О таком человеке и хочется рассказать. О нем и о том, как он спас любимые свои существа, – и неважно, что существа эти были неподвижны и бессловесны, и даже не в меру колючи, – об ученом садоводе Николае Ивановиче Курнакове и его кактусах.
Петербургский ботанический сад – до конца
Николай Иванович родился в начале 1880-х годов в деревней Аряш Кузнецкого уезда Саратовской губернии (сегодня это Пензенская область). Деревня принадлежала высокопоставленному российскому чиновнику Владимиру Трирогову, директору департамента в Министерстве госимущества, знатоку и исследователю крестьянской общины. В Трироговском имении имелась барская усадьба и сад, и видимо, именно там маленький Николай получил первые уроки профессионального ухода за растениями. Во всяком случае переехав в 17 лет в Санкт-Петербург, он сразу нашел себе именно такую работу – сначала в частном цветоводческом предприятии, а потом – в Петербургском ботаническом саду, который стал вторым – и последним его местом работы за всю жизнь. Он признавался, что тогда, в юности, вовсе не собирался посвятить этому делу всю жизнь, мечтал, может быть, о чем-то более современном и захватывающем, но постепенно атмосфера Ботанического сада зачаровала его.
Не удивительно – Петербургский ботсад один из старейших в России, основанный в начале XVIII века, еще при Петре I – сначала, правда, в формате Аптекарского огорода, а с 1798 года уже под именем Ботанического сада. Здесь работали известные ботаники и мастера-садоводы высочайшего класса, здесь растения уважали, ими восхищались, а коллекция сада по числу редких экземпляров уступала только знаменитым лондонским садам Кью. И мало-помалу Николай Иванович втянулся так, что сам уже не мог представить своей жизни без этих зеленых созданий, без увлеченных людей рядом. Он и жил там же, в служебной квартире на территории сада, полностью сосредоточив свою жизнь на выращивании капризных иноземных растений.
Революция и кактусы
Так получилось, что из всех растений, которыми был богат сад, больше всего Николаю Ивановичу полюбились кактусы. Растения и правда удивительные, способные переносить условия, смертельные для большинства живых организмов. Мясистые стебли-резервуары, листья, превратившиеся в колючки, складчатая структура, помогающая раздуваться в короткий сезон дождей, и невероятная корневая система, чтобы набрать как можно больше воды впрок. А как изумительно они цветут, и какой аромат испускают эти цветки – часто огромные, но раскрывающиеся всего на несколько часов…
Увы, начало ХХ века в России оказалось непростым даже для кактусов. Финансовый дефицит в годы Первой мировой, холод и мрак революционных лет – к этому их эволюция не готовила. Николай Иванович был среди тех, кто спасал уникальную коллекцию в эти года. И только уже в 1920-х, когда ситуация в стране немного стабилизировалась, удалось немного выдохнуть.
Постепенно из обычного садовника, чье дело – полить, дать удобрение, прибрать, что-то принести, что-то унести – Курнаков становился настоящим специалистом, хорошо знающим строение и физиологию растений, видовые особенности, самые малоизвестные тонкости их содержания. В 1938 году вышла его первая научная статья, посвященная кактусам и их содержанию в комнатных условиях. Его соавтором стал другой сотрудник Ботанического сада – Всеволод Дьяконов.
Нам практически не удалось найти другой информации о тех годах его жизни. Словно вся эта жизнь протекала и набирала обороты ради того, что произошло позже – в годы Великой Отечественной, в годы Ленинградской блокады.
Суккуленты в беде
Уже в первые дни войны военно-воздушные силы Германии пытались прорваться к Ленинграду, но до поры их натиск удавалось сдерживать. 4 сентября прошел первый артиллерийский обстрел города, а 8 сентября – в день начала блокады, когда немецкие войска захватили Шлиссельбург и перерезали последнюю сухопутную связь города с остальной страной, произошел и первый массированный налет.
Часть сотрудников Ботсада к этому моменту была мобилизована, кто-то эвакуирован. Николай Иванович оказался среди тех, кто оставался в городе. К этому времени он был уже главным хранителем коллекции кактусов и суккулентов.
Очень скоро, 15 ноября 1941 года, на территорию Ботсада упала фугасная бомба, повредив помимо прочего Большую пальмовую оранжерею. Были выбиты стекла, разрушены металлоконструкции, уничтожены отопление и водопровод. Между тем температура на улице была минусовая, и на следующий день упала уже до –15. Целили скорее всего не в растения, а в бункер командующего Балтийским флотом, который располагался там же, на Аптекарском острове.
Эта же бомба задела и ту оранжерею, в которой работал Николай Иванович. К месту происшествия начали стекаться сотрудники ботсада – спасать то, что можно было спасти. Уцелевшие и транспортабельные растения спешно перетаскивали в другие помещения.
Большая часть оранжерейных растений в ту ночь погибла от мороза. Среди них – знаменитая пальма Ливистона южная, одна из самых если не самая высокая пальма Европы – она достигала чуть ли не 20 метров. А еще про нее рассказывали, будто именно эту пальму когда-то подарила князю Григорию Потемкину Екатерина II. Неизвестно, так ли это, но в потемкинском Таврическом дворце действительно существовала оранжерея, которую в 1928–1930 годах разобрали и перевезли в Ботанический сад. Может быть, и вместе с растениями.
В ноябре в городе уже вовсю хозяйничал голод, поэтому мерзлую зелень тропических растений сотрудники собирали и ели. И кто знает, скольким людям те агавы и сломанные кактусы спасли жизнь.
Но тех своих колючих питомцев, кто мог быть восстановлен, Курнаков собрал и перетаскал в собственную квартиру. Надо полагать, они заняли все свободное место в скромном служебном жилье. Они нуждались в свете, тепле, большинство из них были изранены осколками, поломаны, вывернуты из горшков, с поврежденными корнями, от каких-то остались лишь невразумительные ошметки, и их предстояло попытаться укоренить заново… Среди них – редкие и очень редкие виды.
Питомцев не едят
В те недели блокадный паек достиг минимума: с 20 ноября по 25 декабря 1941 года рабочим и инженерно-техническим работникам полагалось 250 граммов хлеба в сутки, служащим, иждивенцам и детям до 12 лет – по 125 граммов. От голода, холода и сопровождавших их болезней только за декабрь 1941 года в городе умерли около 50 тысяч человек. Свидетель тех событий, видевший Николая Ивановича, описал его как «закутанного в шерстяной платок мужчину с исхудавшим почерневшим лицом».
В квартире Николая Ивановича ждали своей участи сотни, если не тысячи горшков, плошек и ящиков с растениями, большей частью – съедобными. Сочные мясистые стебли, полные витаминов и минеральных веществ, способных поддержать, сохранить жизнь и здоровье.
Курнаков видел перед собой что-то другое, не пищу. Может быть, редкие экземпляры, нужные науке, которые поди еще потом добудь заново. А может – живые существа, так же, как и он страдающие от темноты, холода и ужасов войны. Сомнительно? Но вот что сегодня говорят ученые.
Согласно научным исследованиям, растения обладают аналогами наших собственных чувств. Они не видят изображений, но благодаря фоторецепторам ощущают свет и отличают его от тени, а потому тянутся к свету и поворачиваются за солнцем. Они ощущают свое положение в пространстве и направление земного притяжения (корни растут вниз, стебли вверх; положите горшок на бок – растение изогнется и снова потянется вверх). Растения двигаются! Не так как мы или животные, у них нет мышц, но разные их части могут двигаться за счет тургорного давления – перераспределения воды и ионов между клетками: вспомните открывающиеся и закрывающиеся венчики цветов, усики хмеля, нащупывающие опору, схлопывание мимозы стыдливой или венериной мухоловки.
Все растения обладают тигмотропизмом – это их аналог нашего осязания. Именно так хмель или горох ощущают опору, вокруг которой можно обвиться, а та же мухоловка – попавшееся в ловушку насекомое. У растений есть собственное «обоняние» и «вкус» – они улавливают этилен от соседних спелых плодов и сами спеют быстрее, а тянуться к воде и питательным веществам корням помогают гидротропизм и хемотропизм – «вкус» воды и определенных химических соединений. Более того, растения общаются: при нападении вредителей выделяют летучие вещества, единственная задача которых – предупредить соседей. И да, получив предупреждение, соседи включают защитные биохимические процессы, делающие их для вредителей менее лакомым кусочком. Некоторые растения даже имеют что-то вроде слуха, реагируя на значимые для них звуки (журчание воды или жужжание пчел), хотя как они воспринимают звуки, так до сих пор и не ясно.
Чувствуют ли растения боль? Как чувственный и эмоциональный опыт они ее, конечно, не ощущают. Но они знают, когда им физически вредят и когда их жизнь в опасности – и информация об этом расходится во все части растения в виде слабых электрических импульсов. Это явление называется ноцицепция.
Это не альтернативная наука, это самая традиционная классическая физиология растений, и выводы, подтвержденные десятилетиями исследований. Но еще до того, как эти исследования были проведены, внимательные растениеводы с многолетним опытом понимали это интуитивно, годами наблюдая за реакцией растений на происходящее вокруг. И такой опытный ученый садовод как Курнаков, все это, конечно, понимал.
Для него его подопечные были живыми чувствующими существами – слабыми и беззащитными, несмотря на все свои колючки, перед лицом войны, голода, смерти, человеческого зла. Он растил их много лет, многих он знал еще малышами, отросточками, даже семенами, пестовал десятилетиями, кого-то спасал от болезней. Своих воспитанников он не ел.
В ужасающих условиях дефицита буквально всего – света, топлива, места, собственных сил – он сохранил значительную часть коллекции. Успел написать статью, обобщающую этот удивительный опыт – спасения таких свето- и теплолюбивых растений в условиях блокады. Он пережил самые тяжелые ленинградские зимы. А в конце 1943 года заболел.
Немолодой уже организм, истощенный голодом, холодом и тяжелым трудом, не справился с пневмонией.
Живы и сейчас
«Я свидетельствую, что ученый-садовод Ботанического института имени В.Л. Комарова Академии наук СССР Курнаков Николай Иванович являлся крупнейшим в СССР специалистом в области культуры экзотических растений, в том числе самых трудных их групп. За время своей работы им были подготовлены многочисленные кадры специалистов-садоводов для ботанических садов как закрытого, так и открытого грунта. В период блокады Ленинграда товарищ Курнаков проявил исключительную энергию по спасению государственного музея живых растений Ботанического сада. Он работал без отдыха в самых тяжелых производственных, материальных и бытовых условиях. Вся тяжелейшая обстановка блокады подорвала силы Курнакова», – так написал позже заведующий Ботсадом Николай Шипчинский.
В апреле 1944 года Николая Ивановича не стало. Ему был 61 год, из которых 42 он отдал Ботаническому саду.
А многие из растений, спасенных в блокаду Курнаковым и его коллегами, живы и сегодня. Как, например, молочай Euphorbia caerulescens, выращенный еще в 1864 году и два селеницереуса – лиановидных лесных кактуса – крючковатый и селеницереус госпожи Макдональд, цветущие роскошными, фантастическим ароматными цветами и по сей день. И каждый год к Дню Победы все растения Петербургского ботанического сада украшают оливковыми ленточками – ленточками Ленинградской победы.
