«Нецветно я прожила, нецветно», – говорит о себе тетя Шура. Красит печь в ярко-синий цвет, дверь – в ярко-зеленый, и вяжет пестрые шерстяные следки

О тете Шуре, о других жительницах волжской деревни рассказывает выставка «Своя лодка. Старухи о любви». Эта экспозиция стала четвертой на территории Учемского музея. В центре ее – история самого обычного человека, деревенской старухи на фоне ХХ века.

Рассказывать о жизни буднично, тихо, без эмоций

Деревня Учма стоит на самом берегу Волги

Деревня Учма стоит на самом берегу Волги, между Угличем и Мышкиным. Идешь насквозь по ее единственной улице и за деревянным необычным забором вдруг оказывается музей – Учемский музей истории Кассиановой пустыни и судьбы русской деревни.

Входишь внутрь и перед тобой на большой поляне стоят избы. Не новодел, не сайдинг и не профнастил, а настоящие деревенские дома из толстых бревен. Такие, в которых и сеновал, и зерно, и животные рядом. Собственно, лошади стоят и мирно жуют траву метрах в тридцати, прямо на территории музея, подтверждая первое ощущение – это все не имитация, не изображение, не создание 3D эффекта, а самая настоящая жизнь. Толкаешь тяжелую дверь и оказываешься внутри.

Дом не очень большой, наполнен гулом. Сначала каким-то маловразумительным – будто ты оказался в толпе людей, они что-то говорят, но слов не разобрать. Монотонные голоса звучат вокруг тебя и вроде бы что-то рассказывают.

Сразу вспомнилось, что тут, в Учме, был организован в 1930-е годы лагерный пункт НКВД – Волголаг. Жили в церквях, работали на строительстве дороги между Угличем и Рыбинском, молотами раскалывали каменные глыбы на одинаковые камни, из которых укладывали дорогу. И вот эти изможденные люди, если бы стали рассказывать о своей жизни, то, наверное, говорили был так – буднично, тихо, без эмоций, прокручивая свою жизнь как будто в записи.

Выставка «Своя лодка. Старухи о любви» стала четвертой на территории Учемского музея

Учемские старухи, которым посвящена экспозиция, не были арестованы, не сидели, не укладывали дорогу, но по большому счету их жизнь ненамного отличалась от жизни заключенных.

Тот же абсолютно надрывный труд – плугом ли они пахали землю или ходили за рыбой, или работали на заводе, то же бесправие и те же загнанные внутрь эмоции, сил на которые уже не осталось.

Ты стоишь в этом доме, вслушиваешься в записи, и вдруг начинаешь различать отдельные слова, которые складываются в истории.

Окно, сани, самогонный аппарат

Екатерина Васильевна Кокорева

Первая героиня, с которой мы знакомимся, Екатерина Васильевна Кокорева. На момент интервью ей было уже 90 лет. Сирота, с раннего детства воспитывалась в детском доме. Во время войны делала снаряды на Куйбышевском заводе в Сызрани. В 1949 году завербовалась грузчиком во Владивосток, в 27 лет вышла замуж за моряка.

Вместе с мужем приехала в Учму, родила двоих сыновей. Работала на износ в колхозе, была единственной из жительниц Учмы, пахавшей пароконным плугом. После смерти мужа прожила больше 35 лет. Когда полностью ослепла и у нее отказали ноги, согласилась переехать к сыну в город, там прожила еще три года.

Дом, в котором мы находимся, визуально поделен на закутки-комнатки, в каждой «живет» героиня – старуха, рассказывающая свою историю. Ты приходишь к ней «в гости», садишься на лавку и слушаешь. На стенах висят фотографии, рядом стоят значимые для героини предметы. Истории вещей вплетены в историю жизни героини.

Окно Екатерины Васильевны с занавеской из бинтов

Закуток Екатерины Васильевны отделяется от общего пространства окном с занавеской, если внимательно присмотреться, видно, что сделана она из бинта. А героиня говорит:

«Он меня замуж взял. Еще я смеялась: так ведь я нищая, у меня ничего нет. Он говорит: и я нищий. Вот мы два нищих и будем жить… А я взяла бинт вот такой широкий и связала занавесочку. Все поприличней». 

Рядом с окном – сани. Старые, деревянные. Тоже неслучайная деталь в рассказе героини. Муж выпивал, приходилось тащить его, пьяного, домой на санях: «Я за ним не пойду, пускай валяется. Я устала так, что еле ноги принесла. Да еще дома надо делать: коровам стоит, теленок. Не пойду… Его везут, а он лежит на санках и командует: так держать, полный вперед!»

На столике стоит самогонный аппарат. Екатерина Васильевна гнала самогон для себя, для семьи, иногда угощали гостей. «Все мужчины в деревне молодые умерли. А от чего? От водки… Я про себя так скажу: я выпиваю. Я и до сих пор стопку выпью, и две. Так мне 90 лет. И раньше выпивали мы: работали, спаяем – выпьем. А на работу мы идем, мы свое дело делали и знали».

Гармонь и подковы

Капитолина Александровна Волченкова

Работали, работали, работали страшно и тяжело – в колхозе, на огороде, в рыболовецкой артели. Работа забирала человека всего, почти без остатка. Но по-другому и не мыслили они жизни.

Повезло тем, кому удалось паспорт получить. Потому что паспортизация в Учме произошла в 1979 году. А до этого никуда ты отсюда и уехать не мог. Сидел – в лодке, которая несла тебя по жизни, и не надеялся с нее сойти.

Капитолине Александровне Волченковой на момент интервью было 75 лет. Ей как раз повезло – мать выхлопотала ей паспорт в 1954 году. А до этого – закончила семилетку в Учме, хотела учиться в техникуме, но заболела мать, пришлось зарабатывать.

В 14 лет стала лаборанткой на молокозаводе, трудилась без документов, «по договоренности». Когда появился паспорт, уехала работать в Рыбинск – сначала на бетонный завод, потом на приборостроительный. Работала шлифовальщицей и токарем. А после декрета стала полировщицей оптики на заводе. Живет в Рыбинске, летом приезжает в Учму.

Гармонь мужа Бориса

В ее закутке обращают на себя внимание два предмета – подковы и гармонь. Подковы – это история любви. В юности она полюбила Михаила, они «проходили» три года, а любовь осталась на всю жизнь. Он был хулиган. Учил лошадь ходить по ступеням, а однажды привел ее в сельский клуб на Святки.

На лошади провожал Миша Капитолину до дома, в конце концов, лошадь сама уже знала, куда надо идти – заворачивала за нужное крылечко. А люди смеялись: «понятно, куда Мишка ходит!»

Но мама была против брака с Михаилом, Борис казался ей более подходящим кандидатом. Капитолина любила ходить на «беседы», где пели песни и танцевали. Ты сидишь в ее маленьком закутке, а она вспоминает: «молодежь в середине гуляет, подолы широкие, кружатся».

Борис играл там. Капитолина спорить не стала, вышла замуж за Бориса. И со старых фотографий смотрит на тебя семья – он, она, дети, и в руках неизменная гармонь.

Старуха заканчивает свой рассказ и начинает заново, запись закольцована, и тебя затягивает этот голос. История вроде бы бедна событиями, но ты не хочешь уходить, все слушаешь и слушаешь монотонную речь.

Позже я спрошу у Елены Наумовой, создателя и всего музея, и выставки, о том, почему так неэмоционально звучат голоса старух.

«Я думаю, прежде, чем они рассказали о своей жизни мне, они много раз думали и говорили об этом внутри себя. Они задумывались и искали ответы на вопросы. Не было принято высказывать обиды вслух, общаться и говорить о чем-то личном, но внутри они проговаривали это много раз».

Миска и две ложки

Качели-лодка, сделанные Василием Смирновым

Василий Смирнов – создатель (вместе с Еленой Наумовой) музея поставил рядом с домом за несколько дней до открытия экспозиции огромные качели – большую лодку. Название «Своя лодка» стало вполне материальным.

В этой лодке можно качаться, но из нее почти невозможно выбраться. Сойти удается только тогда, когда она остановилась, но остановиться она может только сама, находясь внутри, ты ничего не можешь с этим сделать, только ждать.

И вот снова ты заглядываешь к старухе, заходишь к ней почти бесцеремонно и слушаешь. В какой-то момент становится даже стыдно, как будто ты грубо врываешься в чужой мир, но эмоциональная бедность героини делает рассказ отдельным от его автора. Как если бы она стала пересказывать пушкинскую «Метель».

Они жили своей жизнью, работали с утра до вечера, детей воспитывали, хоронили мужей – у всех, кроме одной героини, мужья умерли на много десятилетий раньше их самих, – жили вдовами, покупали продукты в местном магазине, выращивали картошку.

Они сидели в лодке, которую не могли остановить. Оставалось только ждать, когда она остановится сама.

Лидия Петроовна Смирнова

Лидия Петровна Смирнова родилась в Мологе, на момент интервью ей было 84 года. В годовалом возрасте ее перевезли в Учму, так как их родные земли затопили. Лидия Петровна получила лишь начальное образование, но считалась самой грамотной в деревне. Помогала соседкам писать письма.

И писала сама письма «незнакомцам» – молодым военным, а они писали ей. Вышла замуж за первого, кто к ней приехал. Но фотографии других хранила всю жизнь.

Фотографии «незнакомцев»

Работала в рыболовецкой артели «Красная Учма» с 18 лет. Молодой муж сразу после свадьбы уехал на несколько лет на геологоразведку в Магаданскую область. Когда муж вернулся, она отдала ему свое место в рыболовецкой артели, чтобы он смог остаться в Учме.

В память об этом на стене висит рыболовецкий фартук. После они работали вместе в колхозе, вырастили двоих сыновей. Один из них, Василий Смирнов, основал Учемский музей.

Муж называл ее ласково «Лидуха», сравнивал ее с Аленкой на обертке шоколадки: «почти до смерти говорил: это ты, это ты такая». Про Лидию Петровну в деревне говорили: «ты единственная смогла мужа до старости дотянуть», он дожил до 79 лет (большинство мужчин в деревне умирало в возрасте 40-60 лет).

На полке в закутке у Лидии Петровны стоит миска, а в ней две ложки. Муж и жена всю жизнь ели из одной миски, они говорили, что если так делать, то на том свете встретишься.

В надежде на встречу после смерти

Так, переходя из одного закутка в другой, ты наполняешься этими рассказами, мыслями, подавленными чувствами. А была ли у них, этих старух, любовь? – думаешь про себя. А потом начинаешь сам с собой говорить о том, что же такое любовь. И не находишь ответа. Несомненно одно – она существует!

Открытием экспозиции Учемский музей завершил сезон 2018 года, Елена Наумова и Василий Смирнов ждут гостей будущей весной.

Фото: Анна Гальперина