На известном портрете Перова Федор Михайлович выглядит особенно отрешенным и изолированным от всего мира: пальцы сцеплены, взгляд внутрь себя, но, если бы за его спиной не стояли те, кто кормил его, выкупал из ломбарда его вещи, вел его бухгалтерию и выслушивал ночные жалобы, возможно, не было бы никакого по-настоящему большого писателя, а был бы больной, разбитый и нищий человек, не осиливший и половины из задуманных великих романов.
«Достоевский» – проект коллективный. И помимо Федора Михайловича участвовали в нем как минимум трое: его жена Анна и братья Михаил и Андрей.
Бедные люди
В Марьиной Роще, на улице Достоевского, стоит красивое, о восьми колоннах, здание туберкулезного института. Это сейчас. А прежде улица была окраинной, звалась Старой Божедомкой, и красивое здание было одной из первых в Москве бесплатных больниц – Мариинской. Здесь лечили бедных, и штаб-лекарем в больнице служил Михаил Андреевич Достоевский – человек суровый, мнительный и прижимистый.
Вся семья его – супруга Марья Федоровна и восемь детей – обитала тут же, во флигеле при больнице. Первыми воспоминаниями детства будущего писателя, его братьев и сестер, были тесные комнатки флигеля и забор, за которым детям было не велено выходить, чтоб не заразиться: за забором в больничном сквере гуляли больные – бедняки, обездоленные, «униженные и оскорбленные».
Федя был вторым ребенком, Миша – всего на год старше, поэтому братья росли почти как близнецы: всегда вместе, неразделимо, и всегда немного в стороне от младших и от девочек. У них были одни на двоих игры, мечты и планы. Отец воспитывал их в беспрекословном подчинении, мать ему не перечила, да и занята была постоянно появлявшимися на свет новыми детьми, так что старшие мальчики стали друг для друга единственным убежищем от всех невзгод мира.
В 1837-м не стало матери. Отец отправил старших сыновей учиться в Петербург, в Главное инженерное училище. В холодном чиновничьем городе, в чужих людях союз братьев оформился окончательно: Михаил, более спокойный, рассудительный и практичный, взял на себя роль добровольного опекуна над пламенным и вечно сомневающимся Федором.
Записки из мертвого дома
Когда в 1849 году начались аресты по делу петрашевцев, арестовали не только Федора – Михаила взяли в тот же день. Правда, в отличие от младшего брата, активно интересовавшегося политическими вопросами, Михаил посещал собрания петрашевцев скорее из интереса к литературе и философии, и на «пятницах» (так назывались собрания петрашевцев. – Ред.) нередко высказывался против наиболее радикальных выступлений. Очевидно, именно поэтому он провел в заключении в Петропавловской крепости всего два месяца и был отпущен на свободу.
Федор же, отсидев в крепости восемь месяцев, пережил то, что пережить не всякому под силу. Вместе с товарищами он был приговорен к смертной казни, и 22 декабря 1849 года выходил на Семеновский плац в полной уверенности, что проживает последние минуты своей жизни. Жандармское начальство сохраняло суровую невозмутимость. И только дав осужденным в полной мере прочувствовать ужас последних секунд и последних глотков воздуха – эффектная и изощренная жестокость! – им сообщили о высочайшей милости, по которой казнь заменяется каторгой.
В тот же день, едва придя в себя, Федор написал Михаилу: «В последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый!»
Дальше был бесконечный путь в Сибирь, четыре года каторги в Омской крепости, пять лет ссылки в Семипалатинске. Все это время Михаил, остававшийся в Петербурге, поддерживал брата: бесконечными письмами, деньгами, книгами. Спасение Федора стало, очевидно, важнейшей целью Михаила в те годы.
Лишь 10 лет спустя после гражданской казни, почти что день в день, Федор Михайлович вернулся в Петербург – дурно одетый, худой, нездоровый, жалкий, но живой и несломленный именно благодаря тому, что все эти годы чувствовал помощь и поддержку старшего брата.
Братья Достоевские
Литературой были увлечены они оба. Еще в больничном флигеле их любимым досугом были не игры, не баловство или веселые прогулки, а чтение – часто вслух, всей семьей. Так что и Михаил, и Федор рано и жадно начали писать. И оба писали неплохо, так что, возможно, далеко не сразу стало понятно, кому из этих двоих предстоит составить славу русской литературы. Михаил Достоевский был достаточно перспективным литератором – он писал прозу, переводил с немецкого Гёте и Шиллера, но он совершил то, что в литературной среде случается крайне редко: признал первенство брата и добровольно ушел в его тень.
В 1860-х годах, вновь объединившись после десятилетия разлуки, братья затеяли литературный журналы «Время», а затем – журнал «Эпоха». Для Федора это была трибуна, с которой он мог говорить, площадка, на которой расцветал его талант литератора. Для Михаила – каторжный труд. Он занимался всем тем, что Федор Михайлович ненавидел: закупкой бумаги, спорами с типографами, выбиванием авансов и общением с цензорами.
Практически всю свою жизнь Федор был без денег и постоянно просил их у брата. Его письма полны жалоб: «Миша, голубчик, пришли хоть 50 рублей, сапоги развалились». И Миша присылал.
Но в 1864 году его не стало. Он скончался от болезни печени «с разлитием желчи» всего в 43 года. Болезнь усугубилась страшным стрессом и нервным истощением, и причиной были издательские дела, точнее – сильнейшее цензурное давление. Когда стало известно, что цензура в очередной раз запретила продажу журнала, что сулило немедленные и огромные долги, Михаил Михайлович, услышав эту новость, упал без сознания и уже не приходил в себя до самой смерти.
Из некролога Федора Михайловича о брате:
«Покойного отличали образованность, трудолюбие, трезвость взгляда, самостоятельность оценок и суждений, лояльность, скромность и самоуважение».
Жена Достоевского потом писала, что «Федор Михайлович вспоминал о Михаиле Михайловиче с самым нежным чувством. Он любил его более, чем кого другого из своих родных, может быть, потому, что вырос вместе с ним и делил мысли в юности». Не только поэтому. Нет, не только.
Для Федора Михайловича смерть брата стала катастрофой более страшной, чем каторга. Он потерял главную опору, без которой буквально не мог жить и работать. Он потерял ближайшего друга, возможно – единственного на тот момент человека, с которым он мог быть самим собой. Кроме того, цензурный запрет привел к образованию долга по журналу в 15 тысяч рублей – немыслимые деньги, которых негде было взять. Закон вполне позволял Федору Михайловичу отстраниться от этих долгов, но он принял их на себя.
Бесы
К 1866 году положение Достоевского стало невыносимым. На нем по-прежнему висели долги по журналу, остатки собственных денег были проиграны в рулетку в Европе, так что пришлось питаться одним чаем и клянчить денег у знакомых, чтобы просто вернуться домой. В этот момент ему подвернулся чрезвычайно ловкий издатель – его тезка Федор Стелловский. Воспользовавшись отчаянным положением уже знаменитого писателя, он заключил с Достоевским чудовищный договор. И условия этого договора, и то, как он был реализован, навсегда останутся в истории русской литературы.
Достоевский получал 3 тысячи рублей и обязался написать к 1 ноября 1866 года роман объемом не менее 10 печатных листов (250 страниц). В случае, если он не успеет к сроку, права на все произведения Достоевского, написанные в следующие девять лет, переходили к Стелловскому – да так, что он мог печатать их, где и как заблагорассудится, не платя автору ни копейки.
Стелловский знал, что делал: все мысли Достоевского в этот момент были заняты «Преступлением и наказанием», и написать за короткий срок совсем новый роман шансов почти не было. За месяц до окончания срока, когда никакого текста еще не было, спасти Достоевского от многолетней кабалы могло только чудо – и оно явилось. Чудо было нежным, кротким, двадцатилетним. Звали его Анна.
Игрок
Анна Сниткина была молоденькой стенографисткой. По рекомендации знакомого она отправилась наниматься к известному литератору, писателю большого таланта, но увидела больного измученного человека на грани нервного срыва.
Анна Григорьевна стала его кризис-менеджером. Она пресекла его панику, установила жесткий график, не давая писателю ни единого шанса залениться, отвлечься или впасть в отчаяние – и благодаря ей Достоевский совершил невозможное: надиктовал «Игрока» всего за 26 дней.
Оставался всего день, чтобы отдать издателю готовую рукопись. Но хитрый Стелловский уехал из города, приказав помощникам рукопись у Достоевского не принимать, чтобы уж наверняка заполучить его будущие книги даром. Достоевский был готов опустить руки и сдаться.
Однако юная стенографистка совершила второй невозможный подвиг: она придумала не то подтвердить готовность рукописи у нотариуса, не то сдать ее под роспись приставу – откуда, скажите, у кроткой девочки такая деловая хватка? Но если уж чудо случается, оно случается на полную катушку: Анна Григорьевна победила, Стелловский получил «Игрока» и только.
Достоевский был свободен.
Кроткая
Федор Михайлович был отвратительным хозяином: деньги текли сквозь пальцы, дом велся кое-как, слуги воровали, какие-то нахлебники постоянно пытались пожить за его счет. Но молодая девушка взяла его дом в свои маленькие ручки, и в доме настал порядок.
К тому времени Достоевский уже несколько лет вдовел после печального первого брака, где не был счастлив ни он, ни жена. За плечами был и бурный до комизма роман с женщиной-эмансипе. Анна Сниткина стала второй и последней законной супругой Достоевского – и, кажется, единственной его настоящей любовью.
«Милый ангел мой, Аня: становлюсь на колени, молюсь тебе и целую твои ноги. Ты мое будущее все – и надежда, и вера, и счастие, и блаженство».
Их свадебное путешествие было на самом деле очередным побегом от кредиторов. Снова «Рулетенбург» – в этот раз Баден-Баден, снова казино, снова Достоевский играет и проигрывает – и теперь дело дошло до обручального кольца и любимых сережек молоденькой супруги.
И чудо случилось во второй раз. Анна приняла происходящее с поразительной кротостью без каких бы то ни было сцен. Она восприняла его игроманию не как слабость духа, но как зависимость, своего рода болезнь, в которой он был не властен, как не был властен в своей эпилепсии. Она отдала ему все, что у нее было, – и так его этим потрясла, что на этом игромания Достоевского, столько раз приводившая его к самому краю позора и гибели, сама по себе закончилась. Больше он не играл.
«Она кротка, добра, умна, верит в меня, и до того заставила меня привязаться к себе любовью, что, кажется, я бы теперь без нее умер».
Вернувшись в Россию, Анна Григорьевна сама занялась изданием книг мужа. И не только расплатилась с долгами, унаследованными от Михаила, но и наконец сделала Достоевского довольно обеспеченным человеком. Ее ежедневный труд давал ему возможность писать то, чего просила душа, не размениваясь на быстрые, но тяжелые заработки.
«Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно!» – это были слова Достоевского перед смертью.
Вечный муж
Если Михаил Михайлович и Анна Григорьевна поддерживали жизнь писателя Достоевского, то младший брат, Андрей Михайлович, оставил память о нем. Будучи архитектором и инженером, он с замечательной точностью и скрупулезностью воспроизводил и сохранял все, что было связано с жизнью брата, вплоть до планировок квартир, в которых тот жил.
Он начал делать записи, когда Федор Михайлович был еще относительно молод, именно он сохранил для потомков фотографии Михаила Андреевича и Марии Федоровны. Благодаря ему мы знаем, как проходило детство Достоевских, как они учились и что читали, знаем, что Федор Михайлович в детстве обожал сладости и боялся летаргического сна. Младший брат зафиксировал те мелочи, из которых Достоевский-художник позже лепил свои миры. Без Андрея Михайловича мы бы никогда не узнали, что прототипами многих «бытовых» сцен в романах были реальные эпизоды их московского детства.
После смерти Федора Михайловича Андрей взял на себя заботу о семейном архиве, помогая Анне Григорьевне систематизировать наследие. Не будет преувеличением сказать, что во многом благодаря его помощи и его воспоминаниям сохранился живой, не забронзовевший образ Федора Достоевского – человека крайне непростого.
Достоевский много писал о самопожертвовании. Самые прекрасные его герои – Сонечка Мармеладова, князь Мышкин, Алеша Карамазов – непременно живут ради других. Не удивительно: примеры такой жизни он постоянно видел рядом, именно такие люди сопровождали его.
Федор Михайлович был очень неудобным человеком: постоянно рефлексирующим, мнительным, склонным спорить по всякому поводу, был игроманом, страдал множеством заболеваний, к концу жизни у него скопился впечатляющий букет диагнозов.
Любить его было трудно. Но он был любим.
