Когда тяжело больной человек умирает, близким кажется, что отпустить его – значит предать. Они хотят бороться до конца, хватаются, как за соломинку за каждую возможность продлить его жизнь. Но это точно любовь, а не эгоизм? И где тогда грань между необходимой помощью и насильственным продлением страданий? Об этом – размышления Фредерики де Грааф, рефлексотерапевта и психолога, духовной дочери митрополита Антония Сурожского, посвятившей 25 лет уходу за умирающими в Первом московском хосписе. Все имена упоминаемых пациентов изменены.
Мы верим в вечную жизнь. Но не в момент смерти
Мы кричим на Пасху «Христос воскрес!» и «Смерти нет!», но когда смерть приходит в дом, почти все хотят отсрочки. Еще день. Еще два. Даже если эти дни – мука для болеющего человека.
«Однажды я спросила родственницу умирающего: «Вы просите своего близкого не умирать. Но ему так тяжело. Вы хотите, чтобы он еще пострадал?» Она ответила: «Да. Ради меня»», – вспоминает Фредерика. Так чего здесь больше: любви или эгоизма?
Христианская вера в жизнь вечную часто остается просто теорией, которая вдребезги разбивается о конкретную боль. «За свою практику я видела лишь два-три случая, когда человек радостно готовился к смерти, – говорит Фредерика. – В основном больные хотят остаться на земле. А их родственники еще больше хотят, чтобы они остались».
Владыка Антоний Сурожский говорил: «Если вы любите человека, то можно только радоваться за него, перешедшего в вечность. У него будет встреча с желанным Христом, по которому тоскуешь всю жизнь».
«Но я вижу, что мало кто тоскует по Христу. И это беда. Чтобы легко отпустить любимого в вечность, нужно знать Того, с Кем он там встретится. А знания, как правило, нет. Мы живем поверхностно, – вздыхает Фредерика. – Но Господь на поверхности не бывает. Только в глубине. В молчании. В предстоянии перед Богом».
Фредерика вспоминает, как в хосписе умирала десятилетняя девочка. Родители запретили говорить ей, что ей осталось совсем недолго.
«А она знала, это было видно по глазам. И мучилась, чтобы не расстраивать маму с папой. Когда я ее лечила, она могла немного успокоиться и заснуть. Я могла только быть рядом. И, может быть, с Божьей помощью ребенку передавалась твоя тишина, твое отсутствие страха. Потому что я до сих пор не знаю, как быть, когда родители не хотят говорить о том, что смерть близко. И даже если просишь разрешения поговорить об этом с ребенком, они упорствуют: не хочу, чтобы дочь знала. Но она знает. Дети знают все.
Страх вместо честного разговора о смерти
Мы не созданы для смерти, говорит Фредерика. Тело естественно бунтует против смерти, но в какой-то момент человек переходит эту грань. Часто так бывает: сам умирающий уже пережил этот протест. Он начинает готовиться внутренне. Он даже готов перейти в вечность. А родственники его не готовы.
Они хотят во что бы то ни стало зацепиться за него. Особенно женщины. Они говорят: «будь со мной», «не оставляй меня», «ты такой сильный». Они будто пытаются удержать его словами. Но на самом деле это просто страх. Их собственная тревога. И она непременно переливается на больного.
И тогда от страха в человеке все замирает, он мало что замечает. И тогда он может пропустить самое важное, он не увидит, что вечная жизнь есть, и переход туда – это таинство.
В эти последние, самые важные дни, умирающему хочется говорить о своих страхах, встретить лицом к лицу то, что происходит, и разделить это с родными. Но страх смерти мешает родственникам быть честными с больным. И они молчат. Или говорят не то. И человек уходит в одиночестве – даже если рядом кто-то сидит.
Фридерика добавляет, что даже благочестивое на вид поведение может быть подменой. Однажды в хосписе умирал молодой парень 25 лет. Мать была в таком ужасе, что не могла даже войти в палату. С ним сидела бабушка. Она читала акафист за акафистом. Но не разговаривала с ним. Потому что ей было очень тревожно, и акафист стал ширмой, за которой она пряталась.
Тревожность бабушки переходила на внука. Не слова молитвы, конечно, а ее внутреннее состояние. «Я смотрела и думала, как больно этому мальчику», – говорит Фредерика. Так искренний разговор подменяется благочестивыми текстами. Родственники, как страусы, прячут голову в песок, делая вид, что смерти нет. Как будто этого не будет. Но это будет.
«А потом, когда человек все-таки умирает, приходит, во-первых, огромное чувство вины за то, что мы не разделили с ним его боль, а во-вторых, ужас оттого, что он действительно умер, а мы никак не хотели этого признавать, – говорит она. – Жить в иллюзии на пороге чьей-то смерти – катастрофично».
Тело и душа едины
В паллиативной медицине часто думают только о теле: подключить к аппарату искусственного дыхания, продлить сердцебиение, поддерживать жизнь как можно дольше. Но душа и тело – не оболочка и содержимое. Исаак Сирин говорит, что душа и тело это одно целое. «Даже к вечному блаженству нельзя принудить человека без согласия тела», – говорил он. Если болит душа – болит и тело.
Фредерика рассказывает об одном своем пациенте, которого она называет Николаем. Он умирал от рака простаты. Боль была такой сильной, что он не мог лежать – сидел, сжимаясь, и смотрел в одну точку. Он очень любил свою жену, которая приходила по вечерам и молча сидела возле него. Фредерика заметила, что чувство вины съедало женщину: работа, суета, жизнь – она не могла быть с мужем так часто, как хотела.
Но Николай смотрел на нее и видел ее боль. Он чувствовал, что она еще не готова отпустить его. И – самое страшное – он сжимался от боли не потому, что болело тело, а потому что ей было больно. Он любил ее настолько, что его тело реагировало на ее состояние. Фредерика поняла: если он будет видеть ее муку, он не сможет безболезненно уйти. Тогда она решила не говорить прямо, а рассказала жене Николая историю в третьем лице – о некой женщине, которая умирает, а муж сидит рядом с чувством вины, и женщина не может уйти в вечность, потому что ей страшно за него.
Жена слушала, но, казалось, не слышала. Фредерика ушла. Николай умер. А на отпевании его жена подошла к ней. «Фредерика, помните, вы рассказывали про ту женщину? – сказала она. – А среди ночи я поняла, что это про меня».
И сказала, что тогда она смогла сказать мужу: «Я тебя отпускаю». Просто, без надрыва, без слез. И он – в ту же ночь – смог лечь, впервые за долгое время. Он позволил обезболить себя, расслабился, перестал сжиматься – и умер к утру.
«У родственников с пациентом – общая душа, общая боль, – говорит Фредерика. – Мы лечим тело, но боль – она же в душе. И только потом уже – в теле. А по телу видно все».
Когда на душе неразрешенный конфликт, грех или недосказанность, тело тоже не может перейти эту последнюю черту. Будто ждет отпущения, покаяния. Фредерика вспоминает пожилую женщину Ирину.
Медицина говорила, что она должна умереть в любой момент, но она держалась неделями. «Она ждала сына, – рассказывает Фредерика. – Только когда он пришел, она смогла уйти. Может быть, ей нужно было что-то ему сказать, может, просто увидеть. Наверное, тело было уже готово умереть. Но душа не отпускала».
Последний дар: история Андрея
История Андрея – совсем другой пример. Молодой верующий парень умирал от саркомы легких. Он задыхался. Мама была рядом, у них были очень теплые доверительные отношения. Однажды, когда его перевели обратно из больницы в хоспис после переливания крови, мама поняла: легче сыну не становится. Она вышла в другую комнату и сказала: «Господи, сделай так, чтобы ему было хорошо». Вернувшись, она повторила эти слова сыну.
«Наконец-то, мама, ты поняла», – облегченно выдохнул парень. Он сразу как-то успокоился и расслабился. «Может, в среду позовем тетю Валю?» – предложила она. «Нет, мама, в среду меня не будет», – спокойно и уверенно ответил Андрей. Он умер в воскресенье. Но перед этим успел оставить распоряжения: что делать с его имуществом, как организовать похороны, кого позвать. Он был готов к смерти, но очень хотел, чтобы и мама подготовилась.
«Это был молодой парень, который лицом к лицу встретил все, что происходит, но не мог умереть, пока мама не была готова отпустить его. Я видела это у многих подростков. У них есть жертвенная любовь. Они могут забыть про себя ради родителей», – рассказывает Фредерика.
«Люби меня меньше, но дай мне свободу»
Годами ухаживать за паллиативным ребенком – это подвиг. Фредерика признается, что смотрит на таких родителей и восхищается ими. Они вскакивают несколько раз каждую ночь, жизнь у них не выходит за пределы палаты, все в их жизни – ради ребенка. Это величайшая любовь и величайшая жертва, перед которой она хотела бы встать на колени.
Но, по ее словам, эта же любовь порою превращает ребенка в идола, потому что родители уже не могут отпустить его. Они раз за разом требуют реанимировать тело, которое явно уже не может жить. Фредерика вспоминает одну маму, которая говорила: «Она такая крепкая, моя девочка, такая сильная, она будет жить». Но эти слова были не про ребенка – мама говорила их про себя. Она будто не видела страданий своей обессиленной девочки.
«Любовь – это дать свободу человеку быть самим собой, – говорит Фредерика. – Даже если он должен умереть. Дай ему свободу перейти в вечность. Это любовь, которая не обладает».
Фредерика вспоминает слова Владыки Антония: «Люби меня меньше, но дай мне свободу». Разрешите идти вперед своему любимому человеку – даже если его путь лежит через смерть.
Доверить Господу того, кого любишь
Фредерика напоминает слова Владыки Антония о том, что воля Божия – это гармония. Но каким образом она будет являться – неизвестно, часто совсем иначе, чем мы ожидаем. Господь может сказать: «Ты будешь жить, исцелишься». Или: «Ты будешь лежать». Или: «Ты придешь ко Мне». И все это – с точки зрения того, что важно для души человека.
А мы, по ее словам, хотим, чтобы он жил. И все. И так замыкаем свою душу на том, что хотим только мы, не слыша, чего хочет Господь для него. Научиться отпускать своих близких – это прежде всего научиться доверять Христу. А доверять можно только тому, кого знаешь. А знаешь – если открыт Ему. Дух Святой дает нам это познание через глубокую молитву.
Но беда в том, что глубокой молитвы у нас почти нет. Очень много вычитывания правил, размышляет Фредерика. А Богу это не нужно. Когда же ты знаешь Господа – то можешь доверять Ему. И когда приходит большое горе, только это доверие может помочь отпустить родного человека.
«Можно сказать: «Господи, я Тебе доверяю, потому что знаю Тебя. Хотя я не понимаю, почему так происходит»», – говорит Фредерика.
Пережить боль разлуки
Мы страшимся не столько предстоящей смерти близкого, сколько чувства горевания, опустошения, отчаяния, одиночества после его смерти, говорит Фредерика. Мы настолько этого боимся, что соглашаемся на любые развлечения, на медицинские препараты, лишь бы заглушить свое горе.
«Но горе – это выражение любви, – замечает Фредерика. – Отказываться принять его, пытаться подменить горевание развлечениями, приглушить транквилизаторами – значит не прожить это горе, не выразить до конца свою любовь». И тогда непрожитое горевание, по ее словам, будет разрушать изнутри.
Или наоборот – бывает, что мы настолько замыкаемся в своем горе, что тоже начинаем разрушать свою жизнь. Если человек замыкается в своем горе, он не видит задачи. Но задача очень важна. Если есть задача, тогда можно перенести почти все, говорил Виктор Франкл. Какую можно себе поставить задачу после смерти близкого человека?
Владыка Антоний советовал в памяти об ушедшем человеке отсекать все тяжелые стороны его характера и сохранять только светлые. Фредерика объясняет: например, если он был щедрым человеком, то задача того, кто остается на земле, – продолжать его щедрость, чтобы мир не оскудел от того, что этот человек перешел в вечность. И тогда можно будет сказать: «Господи, возьми эти плоды, это его плоды, это для его спасения. Это он был моим примером».
И чем больше человек будет молиться, чем глубже он будет в Боге, тем глубже он будет со своим любимым. Ведь человек, который умер, он жив но уже в Боге.
Иллюстрации Екатерины ВАТЕЛЬ
