Самарский хоспис – одно из старейших паллиативных учреждений в России, которое уже больше 25 лет помогает неизлечимо больным людям. Его история началась в 1995 году с частной инициативы врачей-энтузиастов. Сегодня Самарский хоспис – это учреждение с выездной службой и небольшим стационаром, и много лет его возглавляет Ольга Осетрова.
Для нее с самого начала хоспис был не местом смерти, а пространством возвращения к жизни – пусть короткой, но осмысленной, яркой и наполненной человеческим достоинством. Поэтому Осетрова учит коллег не просто лечить симптомы, а прежде всего видеть за ними человека. О том, почему хоспис – это история про радость и жизнь, рассказываем в нашем материале.
Главный врач АНО «Самарский хоспис», главный внештатный специалист по обезболиванию в паллиативной помощи министерства здравоохранения Самарской области, главный внештатный специалист Минздрава России по паллиативной медицинской помощи в Приволжском федеральном округе.
Не надо давить
Самарский хоспис – это два адреса. В одном месте – стационар, в другом, где мы сейчас находимся, – выездная служба. Отсюда врачи и медсестры каждый день разъезжаются по домам тяжелобольных пациентов. Обычное рабочее утро, в ординаторской собралось 10 человек – все они работники выездной службы.
Начинается планерка, которая в Самарском хосписе больше похожа на семейный совет, чем на врачебную летучку. Про пациентов, состояние которых стабильно, говорят коротко. Задерживаются на трудных. Один из врачей рассказывает про семью, в которой родственники консультируются сразу с тремя медиками. Хоспис назначает одну схему обезболивания, участковый врач советует другую, скорая, приехав ночью, предлагает третью.
И семья мечется, придумывает какие-то свои варианты. Главврач слушает не перебивая. Думаю, что сейчас скажет: какие неблагодарные люди, лечишь-лечишь и никакого понимания. Но она отвечает очень мягко:
– Да, они переживают. У них пока нет к нам доверия. Не надо давить. Работаем в тех условиях, что есть.
Не давить, не обижаться, не воспитывать – эту формулу в разных ситуациях я услышу от Ольги Осетровой не один раз.
Одним лекарством проблемы не решить
В детстве дома у Ольги вечно жили какие-то подобранные кошки, которых папа гонял из сарая, но маленькая Оля притаскивала новых, лечила и перевязывала. Медучилище она окончила с отличием, потом поступила в Куйбышевский мединститут и, получив диплом, осталась преподавать на кафедре фармацевтической химии. Ей нравились ее студенты, нравилась фармакология, нравилось разбираться в лекарствах. А потом подруга, гастроэнтеролог Марина Шампанская, попросила помочь: у ее пациентки обнаружили рак желудка. Боли не снимались ничем.
– Мы двигались правильно, хотя тогда знали куда меньше, чем сейчас. К обезболивающему добавить спазмолитик – это понятно. Но в какой пропорции? – рассказывает Ольга о первых шагах. Но быстро стало понятно, что эту проблему нельзя решить, просто назначив пациенту подходящее лекарство.
Надо пациента наблюдать постоянно: боль меняется, дозировку приходится править, назначать новое средство. То есть нужно постоянное ведение больных. Государственное здравоохранение в те годы к открытию хосписа готово не было. Супруг Марины Шампанской Володя помог с помещением на улице Гагарина. Там и открыли в 1998 году выездную службу помощи паллиативным пациентам. Стационар появился позднее.
Когда обезболивание не финал истории, а ее начало
Ольга Осетрова стала главврачом в 2002-м. Цифры, которые она называет, не могут не удивлять: в 2010 году во всей Самарской области сильные анальгетики получили 100 онкобольных. В 2015-м – 500. К 2025 году – 4500, и это пациенты с разными диагнозами.
Между этими цифрами – годы поездок с представителями онкоцентра по районам и городам, обучение врачей, разбор сложных клинических случаев.
В том числе и тех, когда обезболивание не финал истории, а ее начало. Потому что медики из хосписа иногда буквально отодвигают смерть в сторону: многие пациенты из лежачих становятся ходячими.
– Есть у нас пациентка, мама двух 11-летних девочек, которая почти не вставала. Обезболились и поехали на экспериментальное лечение в Москву. Благодаря лечению женщина уже прожила на полгода дольше самого благоприятного диагноза. У девочек полгода есть мама – не страдающая от боли, а пекущая пирожки и обнимающая своих детей!
Стало плохо, а мы не знали, что делать
Горячая линия Самарского хосписа открылась в 2005 году.
– Когда появились мобильные телефоны, я начала давать номер телефона близким пациента. Наши доктора не понимали сначала: Ольга Васильевна, тебе что, разговоров на работе мало? Но мне так самой было легче. Смотрю – через полгода другая коллега начала давать свой телефон, потом третья. Потому что это очень нужное дело.
А то как бывало? Съездили мы к пациенту в пятницу, все было ровненько. Звоним в понедельник, а нам говорят: он умер в воскресенье. Как? Что случилось? Стало плохо, а мы не знали, что делать. И это ощущаешь как удар под дых. У них ведь и лекарства были. Просто им никто не сказал, чем помочь.
Ольга Васильевна рассказывает про вчерашнюю историю. Позвонила дочь: у мамы судороги и боль. Они дали обезболивающее – не помогло, дали еще, приклеили пластырь, ничего не помогает, пластырь отклеился, что делать? Разобрались по телефону: пластырь снять, обезболивающее пока не давать (дали много), схему поменять, утром приедет врач. Доктор приехала, назначила противосудорожный препарат, лекарства тут же выписали и получили. Дальше – по два-три звонка в день.
– И как губы мочить, когда они сохнут, и что с глазками – все объясняли, – радуется Ольга.
Она точно знает – понимание, как помочь конкретному человеку, рождается только как следствие постоянного наблюдения.
– Скорая приезжает на острое состояние и работает по своему алгоритму: снять приступ или увезти. Помощь в последние дни жизни в этот алгоритм не входит. Участковый ведет свой участок и тоже видит пациента изредка. Поэтому для сложной ситуации – только хоспис.
Мои весы всегда на стороне работы
Муж Ольги – немногословный человек с серьезным взглядом. Пока мы едем по Самаре в здание стационара, он за рулем и всю дорогу молчит, только качает головой, когда Ольга шутливо спрашивает, будет ли он общаться с журналистом. Он не медик.
– К счастью, – добавляет она.
Про семью Ольга говорит труднее всего.
– Он знал, что я ранимый человек и иду туда, где без конца будет больно. Конечно, ему было тяжело это принять. Но он мне помогает.
Помогает он Ольге буквально: ставит палец на ту чашу весов, где семья.
– Он говорит нежненько, но тверденько: ты же обещала, что сегодня вечер с семьей. А я и правда обещала, – Ольга снова улыбается. – Да, мои весы всегда на стороне работы. Но время от времени я осознанно кладу пальчик на другую чашечку, – говорит Ольга.
Муж молча улыбается.
Их дети совсем взрослые. К маминой работе относятся как к миссии, но, понимая, сколько эта миссия отнимает, переживают.
Однажды Ольга с гордостью сказала дочери: представляешь, я целую неделю не сидела за документами до трех часов ночи, не молодец ли я?
– А она говорит: ты просто послушай, как это звучит на самом деле для нормальных людей. Ты неделю не сидела до трех, а гордишься так, как будто неделю не вставала с лежака на пляже!
Ольга смеется. Но замечает, что, работая спасателем, сложно держать баланс между семьей и работой. Еще лет пять назад она поняла, что перегиб в сторону работы стоил ей чего-то очень важного дома.
– Это мое больное место. Просила ли я прощения? Да. У Бога и у детей. Но прощение – это не акт, а процесс. У нас сейчас идет этот процесс, а больше я рассказать не могу.
А потом ему захотелось блинчиков
Стационар Самарского хосписа – это четыре одноместные палаты. Здесь круглосуточно дежурят медики. Осетрова замечает, что четыре палаты – это очень мало. Но ежегодно больше 70 пациентов получают здесь помощь. И значит, что более 70 человек каждый год уходят не в страданиях и ни в одиночестве.
Ольга Осетрова говорит о том, как важно, чтобы человек ушел не в страданиях, а спокойно:
– Недавно уходил мужчина. Боли не было. Мы обо всем с ним поговорили. Потом слушали тихую музыку. Смотрели альбомы с фотографиями. Ему захотелось блинчиков. Жена испекла его любимые. Он отщипнул кусочек и ушел, совершенно счастливый.
И наоборот, другая история, которую ей поведал врач-реаниматолог. У его друга, тоже реаниматолога, был боковой амиотрофический склероз, БАС. Он знал, что это неизлечимо, и, когда ему стало совсем плохо, просил, чтобы его не реанимировали.
Но родители испугались. Вызвали скорую. И его увезли в больницу.
– Я помню его глаза, говорил мне его друг-реаниматолог, – рассказывает Ольга. – Его глаза говорили: зачем вы это делаете?
В больнице он прожил еще две недели. Потом перестал дышать. Врачебные манипуляции, конечно, не могли изменить финала, но ему было очень тяжело. А дома он бы умер в тот же день – тихо, как хотел.
Гореть, не сгорая
Верующим человеком она стала не в детстве. Спокойно сдавала научный атеизм, и никакого внутреннего конфликта у нее это не вызывало. У ее подружек были бабушки, и, как выяснилось много позже, многие крестили внучек. Партийные папы делали вид, что не знают. А у Ольги Осетровой бабушек не было: ее мама сирота, а мама отца умерла рано.
К вере она пришла через личные кризисы. Смогла бы она работать здесь неверующей?
– Исключено, – не сомневается Ольга.– Тогда бы я ходила на визит к пациенту, а оттуда каждый раз – к психологу. На визит – и опять к психологу.
И тут же смеется:
– Ох, разговорили вы меня. У нас с вами между прочим сейчас супервизия идет. Смысл супервизии – не сгореть на работе.
Когда больные учат жить по-настоящему
Хотя на такой работе есть от чего сгореть – все время кто-нибудь умирает и все твои усилия могут показаться бессмысленной тратой сил и времени. Но иногда… Ольга Осетрова вспоминает свою пациентку Нину – учительницу, которой было 40 лет. У нее был рак легких. Нина долго лечилась в Москве, но, когда врачи сказали, что больше ничем не могут помочь, вернулась в Самару к родителям. Здесь у нее началась сильная боль, но врачи хосписа ее сняли.
– Она уходила так, что люди смотрели на нее и понимали, что Бог есть. Она говорила о покаянии, о том, что ей не страшно, что ее там – ждут. Ей было нечем дышать, она плохо себя чувствовала, но думала она о другом. И к ней тянулись люди: свои, чужие, родные. Она стала опорой для родителей, друзей и родных, – рассказывает Ольга и признается, что порой пациенты в кризисе дают врачу больше, чем он им.
– Ты живешь обычной жизнью, помогаешь людям тем, что умеешь. А они на перевале ведут себя как творение Божие. Учат тебя жить по-настоящему. Я не знаю, хватит ли у меня сил так уйти, как она. Но я бы хотела, чтобы после моей смерти люди не слезы лили, а в церковь шли. И думали: правильно ли я живу? Как мне надо жить?
«Не читала твою книгу и никогда читать не буду»
Иногда любящие люди, желая помочь, говорят своему близкому человеку: «Ну конечно тебе плохо, у тебя же была такая химия! Ничего, вот поправишься – и на рыбалку поедем».
– Я их понимаю, они хотят дать надежду, но человек слышит другое: мне все равно, я не хочу страдать рядом с тобой, – объясняет Ольга. – И тогда умирающий, тоже любя, говорит себе: «Ладно, ему тяжело со мной, я один пострадаю». Оба любят, оба жалеют друг друга, и оба словно возводят между собой стену. Должен найтись кто-то с маленьким молоточком, кто ее разобьет и вернет близких людей друг к другу. И часто этим человеком оказывается сотрудник из хосписа.
В 2026 году фонд «Вера» издал книгу Ольги Осетровой о хосписе «Янтарные бусины». Ольга подарила экземпляр лучшей подруге по училищу.
– Она мне честно написала: не начала читать и никогда не начну. И я понимаю этот выбор…
Свою книгу Ольга отправила и Фредерике де Грааф – голландке, которая приняла Православие, была духовной дочерью митрополита Антония Сурожского и с 2002 года работает в Первом московском хосписе.
– В нашей работе кроме прекрасной медицинской помощи есть еще возможность поддержать человеческое «Я» в его высоте, – размышляет Ольга. – Не насаждать высокие духовные порывы, а поддерживать. Услышь, что тебе сказал человек, и помоги. И все.
Была не жизнь, а танец с саблями
Осетрова вдруг вспоминает, что у нее в компьютере полтора года лежит одно письмо. Его написал ее пациент – успешный, состоявшийся мужчина 43 лет, после того, как хоспис взял его под опеку. Через три месяца он ушел. Он разрешил Ольге поделиться этим письмом, если она посчитает нужным. Немного поколебавшись, она открывает файл и начинает читать вслух.
«У меня была не жизнь, а танец с саблями. Я спешил каждую минуту, не помнил, что было вчера, ни людей (вернее, помнил только нужных по делу), ни событий (вернее, помнил только финансовые). Сейчас – танец на сабле, танец мотылька над огнем. Ничего не зависит от тебя, и вместе с тем – все. Я – сын, и берегу родителей, как никогда в жизни. Я – отец, и чтение сыновьям книги на ночь – настоящее, ни с чем несравнимое счастье.
Я – муж, и прошу прощения у двух прекрасных женщин, которых я оставил одних, одну из которых 10 лет назад, другую – совсем скоро. Я – Творение, не признающее своего Творца долгие годы, бунтарь и блудный сын. И мне нужно было слечь, чтобы начать смотреть в Небо. Первые мои слова были словами гнева: как это случилось, почему и за что. Почему другой в ремиссии, а у меня нет ни одного шанса… Но я благодарю Тебя, Господь, что мне есть, у Кого спросить, есть, куда идти, есть Утешитель, пусть Он и судья».
За три месяца, говорит Ольга, здесь, в хосписе, он прошел путь, на который у других уходят десятилетия. Помирился с первой женой, и она пришла на похороны. У всех попросил прощения. К нему приходил священник.
Мы молчим. И мне кажется, что это письмо на самом деле про любовь. Про любовь Ольги к этому пациенту и всем ее больным. Потому что услышь, что тебе сказал человек, и помоги. И все.
