В один из самых сложных для России моментов – в пред- и послереволюционные годы, когда огромная империя не справлялась со своими бедами, на помощь ей пришли не правительства союзников, не магнаты-миллиардеры, не полководцы со своими армиями (они если и помогали, то властям, а не населению). Помощь пришла откуда не ждали – из-за морей и океанов, от простых людей, представлявших к тому же другую, непонятную в России ветвь христианства. Чтобы спасать бездомных, осиротевших и голодающих, в Россию приехали англосаксонские квакеры.
Миссия отправилась в путь в апреле 1916 года, а уже к лету, после изучения ситуации и переговоров в Петербурге, на перрон железнодорожной станции Бузулук Самарской губернии сошли первые иностранцы. Неброская, старомодная, но опрятная одежда, поношенная обувь, чистые воротнички.
В разгар Первой мировой войны, когда мир трещал по швам, эти мужчины и женщины, не знающие ни слова по-русски, приехали в Богом забытый уезд Поволжья.
Они называли себя Религиозным обществом друзей, но были больше известны в мире как квакеры. Христианские пацифисты, они категорически отвергали любое насилие, никогда не служили в армии, но добровольно и с достоинством несли службу альтернативную, мирную – там, где концентрация человеческого горя была особенно высока.
Пока воюющие государства изобретали все более изощренные способы уничтожения друг друга, британские и американские квакерские комитеты собирали добровольцев и отправляли их туда, где страдали и нуждались в помощи люди.
Пока мир полыхал и делился на своих и чужих, квакеры принципиально не принимали ничью сторону. Их миссии параллельно строили бараки для беженцев во Франции, кормили голодных детей в Германии, спасали людей в Австрии, Сербии и Польше.
Они хотели знать, где в России сейчас тяжелее всего. Им ответили: в Самарской губернии. Там, куда с западных окраин империи под натиском военных действий хлынул поток беженцев.
На помощь в Россию отправились мужчины и женщины. Но именно женщины, работавшие с пострадавшими женщинами и детьми, – в темных избах, в тифозных бараках, в приютах и школах – оказались на передовой этой борьбы за жизни сотен тысяч человек. Их было несколько десятков, но сегодня мы вспомним трех – тех, чья судьба более или менее известна.
Нэнси и Анна
Бузулук встретил миссию хаосом. Город и окрестные села были забиты десятками тысяч беженцев из западных губерний – поляками, литовцами, белорусами. Люди жили в землянках, болели, голодали и побирались.
Квакеры оказались необычными миссионерами. Они не читали проповедей, не склоняли к своему пониманию веры, никого не обращали и не прельщали: в их глазах это было бы насилием над теми, кто в силу обстоятельств оказался беспомощен и уязвим. Они просто работали.
В этой первой миссии явно выделялись две американки.
Первую звали Нэнси Бабб. Это была 33-летняя уроженка Вирджинии из семьи зажиточных фермеров, с детства привычная к труду. На родине она была дипломированным биологом и учительницей и уже успела поработать на административных должностях во Франции, восстанавливая разрушенные войной деревни.
Соратники поражались ее физической силе – говорили, что она могла в одиночку разгрузить телегу с мукой, а потом жестко отчитать чиновников, мешавших работе.
Но еще больше впечатлял ее характер: Нэнси была настолько волевая, суровая и независимая, что ее побаивались даже крепкие и облеченные властью мужчины.
Второй была ее подруга Анна Хейнс – тоже биолог по образованию и аналитик по складу мышления, чья наблюдательность впоследствии помогла вывести работу миссии на принципиально новый уровень.
Волонтеры действовали быстро и эффективно. Строили для беженцев деревянные бараки, открывали медицинские пункты и швейные мастерские. Квакеры не просто кормили голодных, но и давали людям возможность честно заработать на кусок хлеба себе и своим детям, сохраняя человеческое достоинство.
Дело шло, время летело. 1917 год окончательно расколол и без того уже очень беспокойное русское общество. Отречение императора, временное правительство, смута, тревожные ожидания и, наконец, Октябрьский переворот, в который оттуда, из Бузулука, и поверить-то было трудно, не то что его осознать.
Квакеры сохраняли строжайший политический нейтралитет. Они не вмешивались в дела большевиков, не помогали белогвардейцам и анархистам, стараясь ладить с любой из властей, сменяющих друг друга. Они настолько старательно соблюдали меняющиеся правила, что двое из них – англичанин Джон Рикман и его американская невеста Лидия – даже одними из первых зарегистрировали свой брак в Советской Республике.
Однако к весне 1918 года ситуация очень осложнилась. Разгоралась Гражданская война, вспыхнул чехословацкий мятеж, Самарская губерния оказалась отрезанной от снабжения. При этом миссия полностью исчерпала свои финансы – квакеры остались без копейки в стране, где полыхавшие ненавистью белые, красные и прочие яростно уничтожали друг друга. Решение было только одно: спешно эвакуироваться.
На запад путь был закрыт, и Нэнси с Анной вместе с остальной группой подались в другую сторону – в долгий, опасный, мучительный путь через всю Сибирь во Владивосток.
Глазами Анны Хейнс
Они уехали, но вернулись. Летом 1920 года, когда вовсю еще шла Гражданская война, Нэнси Бабб и Анна Хейнс совершили невозможное – в числе первых из квакеров они пробились обратно в советскую Москву, чтобы получить разрешение на возобновление миссии. Переговоры в Кремле с Чичериным и Каменевым вел руководитель группы Артур Уоттс. Он тоже совершил невозможное: убедил ЦК РКПб, глубоко подозрительный к пришельцам из западного мира, не только допустить их к организации помощи, но действовать сообща.
Условия ЦК поставил жесткие: новая власть гарантировала бесплатный провоз грузов по железным дорогам и освобождение от пошлин, но взамен требовала полного политического нейтралитета и послушания, так что вся гуманитарная помощь должна была распределяться под контролем наркоматов. Квакеры согласились на все.
Они поделили между собой Бузулукский уезд: британские Друзья обосновались в самом Бузулуке, американские – в Сорочинске, каждый отвечал за свой участок.
Они уже работали здесь, да и раньше неоднократно сталкивались с человеческим горем и большими проблемами. Но то, что они увидели теперь, ужаснуло даже бывалых волонтеров.
Сначала, в 1920 году, Поволжье накрыла засуха и случился серьезный неурожай. Уже одного этого было бы достаточно для возникновения серьезного дефицита продовольствия. Но чем-чем, а погодными катаклизмами Россию не удивишь – такое случается регулярно, и общество давно выработало механизмы самосохранения.
Однако на этот раз в дело вмешались новые факторы. Ситуацию осложнила разруха – наследие Гражданской войны – падеж скота, истощение семенного фонда. В деревнях катастрофически не хватало рабочих рук и лошадей – и тех и других забирали в армию.
И окончательно подкосила народ продразверстка. Мифические «излишки» изымались так, что на прокорм не оставалось ничего. Более того – хлеб в этом хлебном крае и купить-то было нельзя – новая власть уничтожила продовольственный рынок.
И дефицит продуктов превратился в свирепый голод.
Анна Хейнс показала это миру. Она на крестьянских телегах объезжала самые глухие, вымирающие волости Самарской губернии, фиксируя происходящее, снимая и записывая. Ее дневники этих дней по-настоящему ужасны. Истощенные дети-скелетики, бесконечная череда умирающих: от холеры, сыпного тифа, малярии, от голода…
Все увиденное она собрала в небольшую книгу – «История квакерской женщины в России». Ее задачей было с помощью этой книги добыть для голодного Поволжья денег – и эту задачу она выполнила. Книга попала в Конгресс США, разошлась среди благотворителей и филантропов Британии. Даже самые суровые и циничные богачи не смогли пройти мимо: открылся поток пожертвований.
На пике голода, к лету 1922 года, миссия кормила до 217 тысяч человек ежедневно – 80 процентов потребности в продовольствии всего Бузулукского уезда закрывали квакеры.
Артур Уоттс координировал разгрузку вагонов – и случалось, что он делал это под дулами винтовок орудовавших в округе бандитских шаек. Молодой британский врач Мелвилл Маккензи организовал на дорогах «вошь-стопы» – дезинфекционные пункты, где можно было вымыться, где раздавали мыло (настоящую драгоценность тех лет). Он проводил вакцинацию и обучал местных жителей основам санитарии – и сумел-таки остановить эпидемии холеры и тифа.
Вайолет Тиллард, цена милосердия
Одна из наших героинь особенно дорого заплатила за спасение жизней россиян – собственной жизнью.
Вайолет Тиллард прибыла из Англии в конце 1921 года. Ей было 47 лет, она была медсестрой, но на родине ее знали как убежденную суфражистку, борца за права женщин.
Она работала в Германии, спасая от голода немецких студентов, а в Россию приехала как медицинская сестра. Отправилась в деревню, где свирепствовал сыпной тиф.
Вайолет жила в тех же условиях, что и голодающие крестьяне, часто отдавая собственный паек истощенным детям, ухаживала за больными. В феврале 1922 года она заразилась тифом и сгорела за считанные дни. Ее похоронили в братской могиле, и ее смерть, а главное – ее жизнь, растрогали даже советское руководство – Лев Троцкий в своей книге писал о ней с большим уважением.
Но потом об этой яркой и смелой женщине почти забыли. И лишь век спустя ее имя зазвучало снова.
Уже в наши дни именем Вайолет названа премия в области искусства – для тех, кто в своих произведениях говорит о проблемах голода.
Одиночка Нэнси Бабб
Нэнси Бабб была известна своим несговорчивым нравом так же, как трудолюбием и невероятной эффективностью. Поэтому никто не возразил, когда она отделилась от основной группы и уехала в волостной центр – село Тоцкое. И развернулась там по-настоящему.
Она ценила независимость, работала всю жизнь и считала труд единственной возможной основой достойной жизни. Превращать людей в иждивенцев, просто раздавая еду, было не в ее правилах. «Кто может работать – должен работать», таков был принцип Нэнси Бабб.
К тому же после Гражданской вокруг царила разруха: разбитые дороги, расстрелянные здания, руины, грязь и запустение. Поэтому Нэнси организовала общественные работы: крестьяне получали продовольственные пайки за то, что восстанавливали собственные деревни.
Нэнси организовала детский приют, открыла птицеферму, сыроварню и даже небольшой кирпичный завод, который обеспечил волость стройматериалами.
Квакеры привезли в уезд американские тракторы «Фордзон» и открыли курсы трактористов. Для бузулукского крестьянина 1920-х это был совершенно другой, новый уровень жизни и хозяйствования, а редкая и очень востребованная на селе профессия была сама по себе социальным лифтом, возносившим счастливчиков в число сельской элиты.
Для женщин квакеры открывали швейные и ткацкие артели – и это спасло от голода и безысходности не только тысячи женщин, но и их детей.
Главной заботой Нэнси Бабб стало здравоохранение. Люди умирали от инфекций, а лечить их было негде! Она загорелась идеей построить в Тоцком полноценную больницу. Деньги на строительство она собирала сама, отправляя страстные воззвания американским благотворителям. И ей удалось! В 1927-м Тоцкое получило свою первую больницу – просторное двухэтажное кирпичное здание (из тех самых местных кирпичей!), полностью оснащенное всем необходимым оборудованием и медикаментами.
Она выучилась русскому языку и, хотя говорила с сильным акцентом, за словом в карман не лезла. Носилась по деревням в люльке мотоциклетки, во все вникала, ничего не пускала на самотек.
Нэнси проработала в СССР дольше всех участников миссии. Она покинула Тоцкое только в конце 1927 года, когда советская власть прочно встала на ноги и начала избавляться от «случайных попутчиков».
Память из красного кирпича
К началу 1931 года деятельность квакеров в СССР была полностью прекращена. Друзей, которых в начале 1920-х годов пресса и Наркомпрос публично благодарили и торжественно награждали грамотами, теперь объявили «агентами международной буржуазии». Их артели и школы национализировали, а упоминания об их деятельности были вычеркнуты из советских учебников истории почти на семьдесят лет.
Стереть человеческую память оказалось сложнее. Пока живы были свидетели тех событий, они помнили участников миссий – удивительных людей, приехавших не переманивать в свою веру, не отнимать последнее, а отдавать все, что имели, – хлеб, лекарства, помощь и даже жизнь.
Нэнси не жилось спокойно в США, ее тянуло обратно – к «ее русским детям». И в 1936 году, когда в каждом иностранце в СССР видели шпиона и врага, она купила туристическую визу и снова приехала в СССР. Тайно, наплевав на официальные разрешения, добралась до Тоцкого. Она увидела свою больницу, где лечили людей. Увидела повзрослевших ребятишек – бывших воспитанников ее приюта. Здесь ее помнили, любили и благодарили со слезами на глазах.
Нэнси прожила еще 12 лет и до конца дней считала годы, проведенные в России, главным смыслом всего своего земного существования.
А здание больницы, построенное ею, по-прежнему стоит в Тоцком. До конца 1980-х там все еще лечили людей, но и сегодня оно приносит пользу – в нем действует дом детского творчества. И вряд ли юные жители Тоцкого, входя в эти двери, сознают, что прикасаются к одной из самых трагических и пронзительных страниц в истории своего края.
