Глядя на солиста группы «Звуки Му» и старца Анатолия из фильма «Остров», с трудом верится, что это один и тот же человек. В 1980-е группа «Звуки Му», лидером которой был Петр Мамонов, стала одним из самых ярких явлений андеграунда. «Шуба-дуба-блюз» гремела как гимн всех неформалов страны, а сам Мамонов на сцене выкладывался так, как будто каждый раз сжигал себя дотла. Он играл в театре, снимался в кино и жил на полную катушку от одного удовольствия к другому. Но в 45 лет, когда у него, казалось, было все – признание, семья, работа, – он вдруг почувствовал пустоту. «Мне стало незачем жить», – вспоминал он позже. А потом смысл нашелся. И цель появилась.
Мамонов говорил, что до этого дня он служил дьяволу и катился по наклонной, а теперь учится стоять. Просто стоять – но как же это оказалось трудно! И в этой изматывающей внутренней войне произошла странная вещь: чем беспощаднее он сражался с собственными демонами, тем больше света оставалось в нем для других. Попросили рассказать об этом автора книги «Петр Мамонов: путь к Господу», которая вышла недавно в издательстве Сретенского монастыря, священника Иоанна Рубцова.
Как Петра Мамонова будущий священник Дмитрий Смирнов побил
Когда я учился в Сретенской семинарии, директор издательства Сретенского монастыря предложил мне написать книгу о Мамонове. А для меня личность Петра Николаевича тогда уже много значила. Я слушал его песни, смотрел интервью. Мы работали над книгой три года, общались с его друзьями, знакомыми, родными. За время работы удалось многое о нем понять. Не хочу сказать, что он жил жизнью средневекового подвижника, но уровень его борьбы со страстями был не такой, как у нас, людей среднестатистических. Всю жизнь его кренило в сторону страстей. И выбираться из этого требовало невероятных волевых усилий до конца жизни. Он не просто боролся со страстями – можно сказать, что в работе над собой он проливал кровь.
На становление Петра Николаевича, конечно, повлияла среда, в которой он рос. Мама работала переводчиком со скандинавского, тонкая, хрупкая, с папироской. Отчим, которого он любил как отца, был известным инженером. Дома постоянно собиралась творческая элита, у Пастернака он чуть ли не на коленях сидел. Жили они в доме на Большой Каретной, его соседом был Высоцкий. Район тоже был интересный – здесь селились артисты Большого театра, росла золотая молодежь. Петя пропадал на улице, был лидером двора. Хотя однажды его хорошенько побил… будущий протоиерей Дмитрий Смирнов.
Тогда дворы делились на компании, как-то Петр зацепился с парнишкой с другого двора и побил его. А страшим братом этого парнишки оказался Дмитрий Смирнов. Он нашел Петю, спросил, он ли избил его брата. Петя смело ответил, что он. «А раз ты, сейчас у меня получишь. Но я тя с любовью…» Мамонов всю жизнь вспоминал это «Я тя с любовью». Говорил, что и по шее не так обидно было получить.
Рядом с их домом был двор, который назывался «Малюшенка». И вся эта Малюшенка пила. Петя тоже рано начал пить. На что пили? Воровали дома на антресолях запыленные вещи, продавали и покупали «портвешок».
Характер у Пети с детства был сложный. Из школ его выгоняли за хулиганство. Только по литературе он получал пятерки, потому что много и с интересом читал, всегда имел свое мнение, рано начал писать стихи. В нем рано стала проявлятся его сложная и творческая индивидуальность. Как-то он принес домой огромные куски ржавых водосточных труб – на улице шел ремонт – и украсил ими комнату. Трубы по углам положил, а вместо люстры повесил жестяную воронку, которая обычно ставится вверху водосточной трубы для сбора воды. Родители были в ужасе, а поэт Константин Богатырев, когда пришел в гости, сказал, что другие не понимают, как это круто.
Подростком Петя носил очки с цепочкой от бачка унитаза, брюки из простыни, кожаные туфли на три размера больше, кожанку и махровое полотенце на шее. Но надо сказать, это еще и время было такое, так себя многие вели – это был молодежный тренд. Но он не столько хотел выделяться, сколько ему претили рамки обыденности, и он из них постоянно вырывался. И когда другие стали успокаиваться, находить места в жизни, у Мамонова запал никуда не делся. Это был не просто подростковый бунт: «Я буду не такой как все», а что-то большее, что распространилось на всю его жизнь.
Творчество в стиле «русских народных галлюцинаций»
С музыкой Петр тоже познакомился в школе. Они с друзьями еще до Битлов слушали Чабби Чокера, Элвиса Пресли, Тину Тернер. У его друзей – Вовки и Сашки Липнциких – отец был личным переводчиком Хрущева и потом Брежнева. У них дома много чего было интересного, например древние иконы, каких у самого Патриарха не было, одежда, техника и, конечно, пластинки.
До «Звуков Му» Петр маялся. Институт он бросил, работал то фарцовщиком, то печатником, то лифтером, то помощником мясника, то грузчиком и даже банщиком! Это, кстати, было элитное место работы, куда его устроили друзья. Мама ему для заработка иногда давала построчный перевод скандинавских стихов, и Петя умудрялся вместо них подсовывать свои стихи. И они печатались! Тогда мало кто разбирался в скандинавской поэзии. Потом был известный на всю страну журнал «Пионер», откуда он тоже быстро ушел. Он искал, но как будто не знал чего. Потом он говорил, что это был такой очень искалеченный, но поиск Бога.
В этот период с ним произошел случай, который меня впечатлил. Они как-то с друзьями нарвались на уголовника, и началась драка. А тот пырнул Петра напильником и бросился в уходящий троллейбус. И Петр его догнал, разжал двери и продолжил драться уже в салоне, пока не потерял сознание с напильником в груди. А рана была буквально в сантиметре от аорты, то есть еще чуть-чуть и все, смерть.
Его в больнице с того света вытащили, а он на следующий день сбежал и пошел в чебуречную напротив за пивом, еще и с криком: «инвалиду – без очереди». Выпил и свалился. Пришлось снова откачивать. Пока был в коме, увидел рядом с собой человека. Через много лет он узнал его на фотографии у родственников. Им оказался его прадед, священник Николай Надеждин.
В начале 80-х у него был тяжелый период. Развелся с первой женой, работы не было. Он сидел дома и слушал музыку. Тогда же написал первые рок-тексты. Они очень отличались от того, что тогда создавали музыканты. Решили создать группу. Первое вступление было на одной сцене с группой «Браво», Цоем. Петр очень хорошо танцевал, и к песням он добавил свою самобытную пластику. Их творчество позже назвали «русскими народными галлюцинациями». Это был успех.
Все есть, а жить незачем
Что впечатляет в Петре Николаевиче – его абсолютное равнодушие к мнению других, и к их понятиям об успехе. Несколько раз он добивался в своей жизни невероятных высот, после которых можно было остановиться и всю оставшуюся жизнь провести в комфорте. А Мамонов резко бросал одно занятие и уходил в другое.
«Звуки Му» были очень популярны, с гастролями они объездили всю страну. Даже на телевидении выступили. По тем временам это было очень смело и на следующий день пол-Останкино уволили. «Звуки Му» были первой группой в Советском Союзе, которая выехала в Соединенные Штаты Америки и завоевала их. Они подписали уникальный договор с Warner Brothers, это просто невероятно.
Это сейчас мы говорим: «Вау, как круто, что Юра Борисов снимается в Голливуде». По сравнению с тем успехом это ничто. Америка их на руках носила, они с группой объездили двадцать штатов, кажется, и их звали снова. До этого был тур по Европе. А Мамонов вдруг говорит: «Все, я распускаю группу, не хочу больше в таком составе ничего делать». И уходит заниматься театром.
То же самое с кино. После съемок в фильме Павла Лунгина «Такси-блюз» и победы на Каннском фестивале, его вся Франция знала, пожилые француженки кричали ему вслед: «Мамонов». Было очень много предложений съемочных, но он от всего отказывался, потому что это не соответствовало его внутреннему ощущению правды и свободы. Он не делал поправку ни на успех, ни на деньги, только на это свое чувство. А в конце жизни еще и на то, что помогает или не помогает прийти к Богу. Ни спокойствие, ни достаток его не привлекали, он вообще всегда уходил от комфорта.
В театре Петр тоже имел успех. Билет на авангардный спектакль с его участием «Лысый брюнет» стоил на черном рынке 100 долларов – немыслимая цена для начала 90-х годов. Мамонов на сцене мог делать с публикой что угодно – он танцевал, делал всякие шутки, переворачивал шкаф, валял дурака – театр формы это позволял, и вообще чувствовал себя прекрасно. К спектаклям не готовился, наоборот мог накануне у входа в театр в валенках и тулупе просить у прохожих милостыню.
Так в 45 лет он проснулся и понял, что у него есть все – деньги, слава, жена и дети, но только жить незачем. На тот момент он был алкоголиком в последней стадии. Когда в очередной раз попал в больницу, его лечащий врач обратился к супруге Петра с просьбой увезти его из Чертаново, потому что иначе он умрет. В 90-е этот район был, скажем так, не самый спокойный.
Когда журналисты из-за границы приезжали к нему за интервью, то боялись выходить из машины. Ольга Ивановна просила выйти во двор детей, чтобы они убедились, что там безопасно. Врач предлагал увезти Петра заграницу, но Ольга Ивановна сразу сказала, что муж не уедет из России, он – патриот. Тогда решили увезти его на природу. Купили участок под Вереей и сразу же остались там зимовать. Потом сруб поставили, и оставшуюся жизнь Петр Николаевич провел там, среди полей и сосен.
Мечтал приютить у себя всех артистов-алкоголиков и наркоманов
Бог не раз появлялся в жизни Петра Николаевича. Просто тогда он этого не замечал. В детстве он чуть не упал с крыши, если бы не его друг, который вдруг резко почувствовал, что ему надо туда подняться. Потом уголовник чуть не убил его напильником. А бабушка, как вспоминал сам Петр Николаевич, хоть и не была воцерковленной, но старалась прививать всем членам семьи христианские идеалы.
Еще об одном случае рассказала Ольга Ивановна. Когда Петр Николаевич напивался, он все время сжимал что-то в руке, причем так сильно, что даже как-то даже струйка крови побежала. Однажды Ольга Ивановна испугалась, разжала руку, а там крестик. Он потом этот крестик молча убрал в бархатную коробочку и ничего не сказал. Ольга Ивановна так и не добилась от него ответа, откуда этот крестик, что это вообще означает. Просто у него, видимо, было интуитивное желание держаться за что-то такое.
На природе Петр стал немного успокаиваться, хотя алкогольная зависимость не оставляла его всю жизнь. В Верее он зашел однажды в храм. Смотрит, люди крестятся. Спрашивает жену: что тут делается? Жена отвечает: молятся. Кому? Христу. А что им надо? Милости…
Петр Николаевич потом один туда поехал, познакомился с батюшкой, отцом Владимиром Плешинцем, поговорили. Стал ходить в храм. Отец Владимир очень поддерживал Мамонова в периоды запоя, заставлял приходить в храм. Петр кричал: «меня от Церкви отлучить надо, я пьяный». А батюшка настаивал: «Нет, тебя к Церкви привязывать надо». Скоро Петр уже не мог без Церкви.
Когда мы приехали поговорить с отцом Владимиром, он удивился, зачем мы вообще все это затеяли. Это для нас он был культовой личностью, а для отца Владимира просто Петя Мамонов, который в храме стоит. Но в конце разговора он нам сказал, что единственное, что у Мамонова не отнять, так это его покаяние. Мало кто умеет так искренне приносить слезное покаяние перед Богом за все сделанное.
Этому можно было бы у него поучиться. Петр Николаевич сам говорил: «Я кусаю локти, почему это произошло так поздно. Сколько я пробегал впустую, сколько времени потрачено зря… Выкинуто на помойку».
И храму он много помогал. Отец Владимир знал, что если в ящике для пожертвований находится большая сумма, то это Петр. Когда Петра Николаевича пригласили сниматься в «Острове», он ему так и сказал: «Благословляю! А десятую часть от гонорара мне принесешь – крышу у храма покрою!»
Петр Николаевич начал меняться. Он же всю жизнь был, как многие творцы, эгоцентриком, то есть полностью зацикленным на себе и своем творчестве, и абсолютно равнодушным к тому, что думают по этому поводу люди. Вообще равнодушным по отношению к людям вокруг него. В этом плане я восхищаюсь терпению и силам его жены, Ольги Ивановны, о ней, о ее преданной заботе и исключительном самопожертвовании отдельную книгу можно написать. Ее подвиг, мне кажется, не меньше Софьи Андреевны Толстой.
И вот Петр Николаевич начал раскрываться. Ольга Ивановна говорила, что он начал подбирать бездомных животных, собрал 15 котов, собак. Жалость в нем появилась. Начал людям помогать, кого-то в больницы пристраивать, кому-то деньги находить. Он вообще мечтал приютить у себя дома всех артистов-алкоголиков, наркоманов, чтобы самому кормить их из ложки и ухаживать.
Для близких это была невероятная перемена в человеке, который всю жизнь думал только о себе.
Отец Анатолий, благословите!
по заказу ФГУП «ГТК «Телеканал «Россия», 2006
В конце 2000-х Мамонов начал покупать книги святых отцов. Среди них оказались «Слова подвижнические» Исаака Сирина. Книга его поразила. Мамонов очень хорошо знал литературу и очень интересно говорил про книгу Исаака Сирина, что никогда еще не видел в художественном произведении такого шквала любви и нежности к человеку, и не просто к человеку, а именно к нему лично.
С тех пор Исаак Сирин стал для Мамонова не просто любимым святым, а постоянным собеседником. Мамонов говорил, что, читая Сирина, ему пришлось менять «свою убогую жизнь», и горевал, что получилось далеко не все, что хотелось.
В фильме «Остров» Петр Николаевич категорически отказывался сниматься, не хотел святого играть. Уговорил духовник, отец Владимир: раз уж есть такой талант, пусть снимается. В съемочную команду Петр попросил взять его друга – иеромонаха Косму из Донского монастыря. Во время съемок они часто уединялись в отдельной комнате и молились, и из кельи он выходил уже другим человеком, отцом Анатолием.
Он очень серьезно подошел к этой роли. Дмитрий Дюжев рассказывал, что Мамонов не общался с ним всю съемку, буквально его игнорировал, и Дюжев все не мог понять, чем он его так обидел. А на предпоследней смене Мамонов признался: понимаешь, какая штука, я же все-таки не актер, а наши персонажи друг с другом воюют, если бы я с тобой дружил в жизни, я не смог бы это сыграть на экране, поэтому мне было легче от тебя абстрагироваться. И Дюжев все понял.
Как сказал отец Косма, Петр в фильме не играет, а молится. Лунгин видел только Мамонова в этой роли, никого больше не хотел снимать.
Фильм сняли всего за 40 дней, чудом все получилось.
Успех «Острова» был несомненный. Владимир Легойда говорил, что картина остается на недостижимом уровне по влиянию на культуру, на возрождение церковной жизни в стране. После фильма в Ефаново, где жили Мамоновы, стал стекаться народ «за благословением». Доходило до того, что его даже просили прикоснуться к больным, верили, что, больной исцелится. Ольге Ивановне пришлось повесить на двери замок.
Психотип – русский юродивый
Мамонов – это настоящий символ свободы. Он был дедушкой панк-рока, настоящий панк. У Мамонова даже нет звания Народного артиста, но при этом он абсолютно народный артист по своей сути.
Мы обсуждали с Павлом Семеновичем Лунгиным, почему так возрос интерес к Петру Николаевичу и пришли к выводу, что Мамонов по своему психотипу – русский юродивый, а на Руси юродивых очень любят. Мамонов же не только на концертах странные вещи выдавал, он, например, на вручении какой-то кинопремии двинул речь про то, что нас скоро завоюют китайцы, и по власти жестко прошелся – много чего сказал.
Все пришли на это торжественное мероприятие в смокингах, вечерних нарядах, а он надел джинсы и свитер. Ему было абсолютно по барабану.
Может, дело в том, что он в детстве клоуном мечтал быть. Очень трогательно любил Никулина. Даже как-то заработал у него рубль. Никулин собирал бомжей у цирка и давал им задания по благоустройству территории. Петр любил там бывать, и как-то тоже что-то подмел, тер парапет долго, сам Никулин ведь поручил. Когда его не стало, он очень переживал.
Всю жизнь Мамонов искал свободу – сначала в независимости и эпатаже, потом в тишине деревни. Но настоящая свобода оказалась в другом. «Богу не важен результат, Богу важен наш вектор», – говорил он. И его вектор был прост: от рабства страстей – к Богу. Он падал и вставал, снова падал и снова вставал. И шел, пока мог. Вот в этом упрямом ежедневном движении – не к комфорту, а к Свету – и была его настоящая свобода.
