В состоятельное и благополучное купеческое семейство, которое проживало в доме 14 по Московской улице в Саратове, беда пришла в феврале 1867 года. Глава семьи, инженер-технолог Осип Осипович Шехтель, тяжело заболел воспалением легких. Его супруга, Дарья Карловна, уставшая, бледная, беременная седьмым ребенком, разрывалась между угасающим мужем и детьми.
Семилетний Франц-Альберт, второй по старшинству из детей, не все еще понимал, но наверняка чувствовал страх и ужас взрослых перед происходящим. Его дядя – тоже Франц, старший брат отца, – пытался утешать Дарью Карловну, обещал помощь, но сам уже знал, что сибирские золотые прииски, в которые братья Шехтели вложили все семейные капиталы, прогорели.
Торговая империя Шехтелей с мануфактурными лавками и ткацкими фабриками была фактически уничтожена возникшими долгами. Не знал дядя Франц только того, что ровно через два месяца после брата сам он тоже скоропостижно умрет, а этот самый дом на Московской опишут и продадут с молотка. Счастливое детство малышей, которых вскоре станет уже семеро, кончится, начнется борьба за жизнь.
В людях
К счастью, родственные и дружеские связи в купеческой среде крепки. Маленького Франца взял под опеку свойственник Шехтелей, купец Тимофей Ефимович Жегин. Жизнь в доме Жегиных Францу нравилась, там любили театр, искусство и книги, а к приемному мальчику относились с большим теплом. Среди детей Жегиных, с которыми подружился Франц, была Наташа, племянница Тимофея Ефимовича, которую в семье называли Нананя. На этой Нанане Франц женится, когда вырастет.
Но и эта устоявшаяся было жизнь рассыпалась в одночасье: в декабре 1873 года Тимофей Ефимович слег и умер тоже от пневмонии.
14-летний Франц, растерянный и подавленный, забросил учебу, да так, что его оставили на второй год. Доучиваться вместо гимназии пришлось в католическом училище.
Тем временем мать Франца перебралась в Москву. Ее взял на место экономки старый знакомый Жегиных, знаменитый московский купец и богач Павел Михайлович Третьяков. Позже Шехтель с иронией вспоминал, что у его матушки был суровый и гордый немецкий нрав – «56-й пробы», так что Третьяковым нужно было немало терпения, чтобы уживаться с этой экономкой. Однако же уживались.
И в шестнадцать лет, окончив наконец училище, Франц перебрался к ней, впервые переступив порог знаменитого дома в Лаврушинском переулке – дома Павла Третьякова.
Архитектура
Особняк Третьяковых стал для юноши третьим родным домом. К нему вновь отнеслись с вниманием и теплом, он вновь обедал за общим семейным столом, принимал участие в семейных вечерах, общаясь с интереснейшими людьми, завсегдатаями дома – Иваном Крамским, Василием Перовым, Ильей Репиным. Франц, с детства любивший рисование и имевший к нему несомненный талант, оказался в самой благодатной для себя среде.
Этот его талант быстро заметил зять Третьякова, муж его сестры, знаменитый архитектор Александр Каминский, бывший в те годы главным архитектором Московского купеческого общества. Именно он стал первым наставником Шехтеля, взяв его к себе помощником и подготовив к поступлению на архитектурное отделение Училища живописи, ваяния и зодчества. Казалось, наконец-то все наладилось. Вот выучится Франц, и станет совсем хорошо.
Но в 1878 году грянул новый удар: Дарья Карловна тяжело заболела, слегла и больше не могла работать. 18-летний Франц пытался учиться и работать, хватался за всякую подвернувшуюся подработку, много рисовал на заказ. Но совместить работу и учебу не получилось: в училище к посещаемости относились строго, и вскоре Франц Шехтель был отчислен «за нехождение».
Диплома архитектора он так до конца жизни и не получил. Но это никак не помешало ему стать одним из известнейших московских зодчих и, конечно, главным архитектором московского модерна.
Без диплома
Он продолжал много работать, берясь за все подряд: оформлял виньетки для ресторанных меню и купеческих банкетных карт, рисовал обложки для журналов под псевдонимами «Финь-Шампань» и «Ф. Ш.», иллюстрировал книги Антона Чехова (Финь-Шампань и Антоша Чехонте были, между прочим, лучшими друзьями), придумывал декорации и костюмы для народных гуляний и торжественных шествий в честь коронации Александра III.
Вот только заниматься тем, о чем он мечтал и к чему готовился – строить, создавать «музыку, застывшую в камне», – он не имел никакого права. По закону, самостоятельно проектировать здания, подписывать чертежи и руководить стройкой в Москве мог лишь обладатель специальной лицензии, а получить ее без диплома было нельзя.
И тем не менее Шехтель строил.
Во-первых, он много строил за пределами городов, на частных землях, где это не так строго контролировалось. Так, в Рязанской губернии вырос его знаменитый замок-усадьба Кирицы для промышленника Сергея фон Дервиза. Дом в духе эклектики и неоготики получился совершенно сказочным, настоящий замок Золушки. Шехтель реализовал в нем свои смелые театральные фантазии с подвесными мостами, башнями и балюстрадами.
Во-вторых, он строил и в Москве, но для легализации своих работ прибегал к помощи дипломированных друзей и учителей, включая Александра Каминского: проекты Шехтеля подписывали именно они.
В некоторых случаях это были реальные соавторы, как, например, в случае с театром Георга Парадиза на Большой Никитской – псевдорусским краснокирпичным теремом с объемными башнями, шатровыми кровлями и сложным декором. В этом проекте Шехтель отвечал за эти самые шатры, башни и все художественное оформление фасада, в то время как инженерную конструкцию и планировку разработал дипломированный архитектор Константин Терский.
Спустя несколько лет после отчисления из училища молодой Шехтель спроектировал и руководил перестройкой особняка Щапова на Немецкой улице (ныне Бауманская, 58/25). А еще в 1875 году Франц выполнил эскизный проект фасада Исторического музея – он участвовал в конкурсе от мастерской Каминского и за его подписью. И хотя победил другой проект, Владимира Шервуда, по которому музей и был построен, этой своей работой Шехтель гордился и не без основания, и даже много лет спустя вклеил этот чертеж на самую первую страницу личного альбома своих архитектурных трудов.
Официально числился постройкой Каминского и главный дом усадьбы текстильного магната Локалова в селе Великом Ярославской губернии. Относительно недавно ведущие исследователи творчества Шехтеля доказали, что проект усадьбы и ее интерьеры, включая знаменитую комнату-грот в виде соляной пещеры, были полностью разработаны Шехтелем.
Каминский отлично видел талант своего ученика и охотно выступал его продюсером и юридическим щитом.
Главное
Со временем Шехтель стал известен настолько, что Савва Морозов, с которым Шехтель был дружен, доверил ему возведение грандиозного неоготического дворца на Спиридоновке для своей жены Зинаиды. Именно масштаб этой стройки заставил Шехтеля окончательно легализовать свой статус.
В январе 1894 года он в сжатые сроки подготовился и сдал экзамены в Техническо-строительном комитете МВД, представив в качестве квалификационной работы чертежи строящегося Морозовского особняка. «Начинающему» архитектору было 34 года, и представленный проект поражал зрелостью и стилем. По результатам экзаменов он получил диплом техника-строителя, а вот диплома архитектора так никогда и не имел.
Этот особняк Шехтель спроектировал «изнутри наружу», отталкиваясь от внутренней логики пространств. Комнаты он расположил вокруг центрального ядра – парадного вестибюля и главной лестницы – так, что по дому перемещались не по прямой оси, как было принято, а плавно огибая этот центр и постепенно поднимаясь – помещения располагались на разных уровнях.
В этом доме Шехтель лично продумал каждую деталь, от мебели до дверных ручек, и впервые масштабно реализовал синтез искусств, пригласив Михаила Врубеля для создания скульптур, витражей и живописных панно.
Сегодня этот шедевр Шехтеля служит Домом приемов МИД России, оставаясь одним из самых красивых и закрытых зданий столицы.
Но самым известным творением Шехтеля в Москве стал, пожалуй, особняк Степана Рябушинского на Малой Никитской – главный символ московского модерна, чистейший его образец, до сих пор поражающий воображение. Дом изумляет и снаружи – своей асимметрией, мозаичным фризом с изображением орхидей и огромными окнами.
Внутри же и вовсе попадаешь словно в другую реальность: фантастическая 12-метровая лестница из белого мрамора, закрученная в виде набегающей волны, светильник, который вроде медуза, а вроде и черепаха, и прочие чудеса. Утонченному знатоку искусства, исследователю и коллекционеру Рябушинскому этот дом подходил как нельзя лучше. А вот Максим Горький, которого советская власть буквально вынудила жить в этом доме позже, чувствовал себя там крайне неуютно – уж очень на его взгляд он был причудливым.
Гений модерна
Купеческая Москва обожала Шехтеля. Шехтель строил красиво, необычно, эффектно, модно, он сам был уже в моде, и он, что немаловажно, был своим – из своей среды, своего круга.
Он стал нарасхват. А уж когда в 1901 году Шехтель создал деревянный ансамбль павильонов Русского отдела на Международной выставке в Глазго, произведший фурор в Европе, его дар признали даже чиновники от искусства. В 1902 году Императорская Академия художеств, приняв во внимание «известность на художественном поприще», присвоила Шехтелю высшее почетное звание – академик архитектуры. Узнав об этом, тяжело больной Антон Чехов телеграфировал из Ялты: «Милого академика сердечно поздравляю».
Шехтель полностью изменил подход к строительству. Раньше здания проектировали как симметричные коробки, нарядные или строгие, в которые потом пытались втиснуть комнаты. Главным была красота и симметрия фасада, а то, как человеку будет житься в таком доме, – делом десятым. Шехтель же шел от обратного, ставя на первое место пользу и удобства жильцов. Он детально планировал внутреннее пространство под нужды хозяев, а уже из этого рождался внешний вид дома с разной высотой стен и окнами всех форм и размеров.
Как бывший театральный оформитель, он продумывал интерьеры до мелочей: сам проектировал лестницу в особняке Рябушинского, огромные камины в особняке Дерожинской, мебель, двери, ручки, создавая живое единое пространство.
Особая заслуга Шехтеля в том, что он не просто нес рожденный Европой модерн на русскую землю со всеми его извивами и лилиями. Он взял основу западного модерна – свободу форм, удобство планировки и новые материалы – и перевел ее на понятный русскому человеку язык, переосмыслив и соединив с современностью национальный стиль, образы древних храмов и крепостей Русского Севера. Звучит туманно, но понять просто: достаточно посмотреть на здание Ярославского вокзала – монументальное, похожее на сказочный терем, но при этом современное и удобное для пассажиров.
Как сказали бы сегодня, Шехтель задал планку качества городской среды, где архитектура уважает человека. Его проекты – торговый ли дом Кузнецова на Мясницкой с его огромными стеклянными витринами, типография ли Левенсона или жилые дома – были в равной степени технологичны и красивы.
Возвращая долги
Теперь у Шехтеля хватало заказов и заработка. Но память о том, как нелегко пришлось его семье в прошлом и как помогли этой семье другие люди – Жегин, Третьяков, Каминский – осталась с ним навсегда.
Эта память заставляла его помогать молодым талантам. Преподавая в Строгановском училище, он лично находил для выпускников богатых заказчиков, выбивал стипендии для неимущих студентов, а случалось, и тайно оплачивал из своего кармана их чертежные материалы. В своей архитектурной мастерской он приютил будущего мастера неоклассики Ивана Фомина, исключенного из Санкт-Петербургской Академии художеств за участие в студенческих волнениях, помог встать на ноги знатоку старообрядческого зодчества Илье Бондаренко, поддержал юного поэта-футуриста Владимира Маяковского.
Городу, где он смог реализоваться, где нашел помощь и заработок, он сделал подарок в виде здания Московского Художественного театра в Камергерском переулке. Архитектор полностью отказался от очень приличного гонорара и совершенно бесплатно разработал не только фасад и интерьеры, но и каждую деталь – от знаменитого занавеса с чайкой до эскизов билетов и фонарей.
В списке проектов, над которыми работал мастер в новом ХХ веке, множество социально значимых проектов – народных домов, бесплатных библиотек, приютов и дешевых столовых, создававшихся для купеческих обществ и земств. Шехтель увлеченно проектировал народные театры для провинции и вместе с Антоном Чеховым разрабатывал эскизы доступного просветительского центра для бедных с лекториями и читальнями. Часть этой работы он делал безвозмездно, ему хотелось создавать красивые и комфортные здания не только для миллионеров, хотелось, чтобы благотворительные приюты и народные театры строились с уважением к бедному человеку, его человеческому достоинству.
Увы, почти все это осталось на бумаге. Сначала не удавалось найти финансирование, а потом наступила Первая мировая, и гражданские проекты были заморожены, а строительные материалы ушли на военные нужды.
В мае 1914 года Франц-Альберт Шехтель перестал существовать. На его место пришел Федор Осипович Шехтель. Как признавал сам зодчий, он давно и прочно обрусел, и смена конфессии была лишь естественным завершением этого пути. Переход в православие через миропомазание произошел в московском Храме Священномученика Ермолая на Козьем болоте, прихожанином которого Шехтель оставался до конца жизни.
После революции он был еще не стар – всего 58. Он пытался служить новому обществу и проектировал для советской власти рабочие клубы, санатории, выставочные павильоны и даже конкурсный вариант Мавзолея Ленина с трибуной и аудиторией. Но эти проекты тоже были отвергнуты: молодая безжалостная эпоха требовала такого же безжалостного конструктивизма, и утонченный модерн Шехтеля казался избыточным и устаревшим. Человек, построивший сотни тысяч квадратных метров, доживал свои дни в тесной съемной квартире на Малой Дмитровке, которую оплачивала его дочь. Стране не нужен был ни его талант, ни стремление быть полезным народу. Его время прошло.
Федор Осипович Шехтель скончался 7 июля 1926 года от рака желудка на даче в Петровско-Разумовском, проведя последние годы жизни в глубокой нищете, забвении и безуспешных попытках продать свои коллекции чертежей, чтобы просто купить лекарства и прокормить семью. Его последним земным приютом стал им же самим когда-то спроектированный семейный склеп на Ваганьковском кладбище – конечно же, в стиле модерн.
