О своем происхождении, детстве и судьбе своего отца Алексей Иванович Еремеев писал несколько раз, и всякий раз немного иначе.
Так была глава «Ленька Пантелеев» в первом издании «Республики ШКИД», где Ленька – питерский мальчик из обедневших дворян, а его отец расстрелян в Архангельске в 1919 году.
Но была и автобиографическая повесть «Ленька Пантелеев», где мать его – из купцов, а отец – из казаков: хорунжий, герой войны с Японией, торгующий лесом и умерший во Владимире за год до революции.
Но был и третий большой автобиографический текст – поздняя его повесть «Верую!» – и там его отец-поручик погибает на фронте в самом начале Первой мировой.
Такие разночтения не удивляют. С одной стороны, тексты хоть и автобиографичные, но все же художественные, и правда жизни там волей-неволей подчиняется общему замыслу повествования. А с другой стороны, такие были времена, что всю свою жизнь легко можно было разрушить одной неосторожной формулировкой. А уж если чему и выучился Ленька Пантелеев в жутковатом своем отрочестве, так это выживать. Любой ценой. Вернее, почти любой.
Беспризорщина
По более или менее официальной версии, он родился и провел детство в Петербурге, где у семьи был собственный дом на Фонтанке. Родители – из купцов, и отца не стало во время Первой мировой, а матери пришлось поднимать троих детей одной («Революция разорила нашу семью самым буквальным образом. То есть разорила дотла»). После революции, спасаясь от голода, семья несколько раз переезжала в разные города, попадала в эпидемии (дифтерит, тиф, дизентерия), в эпицентр Ярославского восстания, в нищету.
У этого мальчика, похоже, было несколько десятков вариантов погибнуть еще до совершеннолетия – на выбор. На какой-то ферме, куда он пристроился было ради заработков, его били, потом он выучился воровать – и воровал. И его ловили, помещали в детдома, он сбегал, брел пешком из Казани в Рыбинск, работал помощником сапожника и курьером, снова брел, снова воровал, снова оказывался в детдоме и в больнице, его определяли в какую-то школу – и это все один-единственный бесконечный 1919 год. И все это благополучный купеческий сын, мальчик из приличной семьи, выросший в любви и внимании.
Он не сбегал из дома из-за конфликтов, не мечтал о карьере бездомного, а просто как-то так получилось, что его водило и кружило кривыми тропками безумного времени. Он то пытался воссоединяться с семьей, то терял ее из виду. Стремился в Петроград, но оказывался то в Белгороде, то в Украине, то в Курске, и только в 1921 наконец вернулся в Петроград и нашел своих. Какое счастье, все были живы – мама, Вася, Ляля. Дом был разорен, но они были вместе. Можно было выдохнуть. Однако полученный опыт не проходит бесследно – и Лешу снова исключили из школы, и поймали на краже электрических лампочек, и отправили в необыкновенное место – в Школу социально-индивидуального воспитания имени Достоевского для трудновоспитуемых – ту, которую мы знаем по аббревиатуре ШКИД. Ему было всего тринадцать.
Республика ШКИД
Школа Дзержинского если и не изменила его самого каким-то радикальным образом, то дала более безопасное направление его жизненному пути. Он и раньше уже писал стихи, много читал, но в школе старательно поддерживали учеников в их творческих начинаниях, и Алексей начал писать систематически.
Там же он получил прозвище Ленька Пантелеев – в честь крайне опасного, между прочим, и жестокого бандита, безжалостного убийцу-налетчика, в 1920-х наводившего ужас на жителей Петрограда. Причиной присвоения этого непочетного имени был, конечно, воровской опыт Алексея, но заодно и его вспыльчивость, унаследованная, похоже, от отца. Жестоким он не был, но бывал злым.
И там же он подружился с однокашником – Григорием Белых, таким же романтически настроенным, вольнолюбивым и творчески одаренным юношей. Вместе они бросили школу и уехали в Харьков учиться на киноартистов, вместе бросили и эту учебу, вместе бродяжничали снова, снова искали себя – и наконец, нашли. Уже в конце 1925 года они взялись за свою совместную книгу, которая в одночасье сделала обоих знаменитыми – «Республику ШКИД» – о собственном опыте учебы в удивительной школе, о еще более удивительном ее основателе, о своих друзьях и товарищах. Когда в 1927 году книга вышла, Белых был 21 год, Л.Пантелееву (такой литературный псевдоним выбрал себе Ленька-Лешка) – всего 19.
От книги был в восторге Горький, парней с распростертыми объятьями приняли в кругу ленинградских писателей, их всерьез воспринимали знаменитые старшие коллеги по цеху – Чуковский, Маршак, Шварц, Олейников, – фельетоны и рассказы с удовольствием печатали в разных изданиях, а «Республику ШКИД» переиздали за десть лет десять раз и перевели на множество языков. Правда, Крупская была недовольна – она сравнивала ШКИД с бурсой, да и Макаренко, звезда советской педагогики, назвал книгу «историей педагогической неудачи». Но оба оценивали скорее саму школу и педагогические методы, которые в ней применялись, а не литературные достоинства книги.
Авторы «Республики…» были молоды, талантливы, знамениты, перед ними лежала целая огромная жизнь… В 1935 году все оборвалось.
Один
Ответственный квартиросъемщик квартиры, в которой жил Белых, доложил в компетентные органы о стихотворении своего соседа про Сталина и Петра I, где, помимо прочего, говорилось:
…Сдаюсь, сдаюсь, Иосиф Первый.
Мою идею о канале
Вы, не жалея сил чужих
Весьма блестяще доконали.
Я ж был идеями богат,
Но не был так богат рабами.
Белых арестовали и выбили из него показания о еще одном опасном стихотворении, а при обыске нашли коллекцию народных частушек, часть которых оказалась махровой антисоветчиной. Белых осудили «всего» на три года (срок по тем временам и правда почти детский), но только он к тому моменту уже был серьезно болен туберкулезом, и эти три года его угробили.
Еще в ходе допросов Белых показал, что читал свои скандальные стихи соавтору. Над Пантелеевым тоже нависла угроза ареста, и спасли его в тот момент Корней Чуковский и Самуил Маршак, ценившие его творчество и имевшие вес в советской культуре.
Несмотря ни на что, Еремеев пытался помочь другу, пока тот был жив: писал прошения, даже телеграммы на имя Сталина с просьбой облегчить условия содержания больного узника, отправлял посылки, поддерживал письмами…
В августе 1938 года Григорий Белых умер в тюремной больнице, не дожив до 31 года.
«Республику ШКИД» перестали переиздавать и изъяли из библиотек. Был вариант издать ее заново под именем одного Пантелеева, вычеркнув Белых. Пантелеев не согласился.
Григория Белых реабилитировали посмертно только в 1957 году. Добился этого его друг Алексей.
Блокадное чудо
Похоже, до этого момента и сам Еремеев оставался в числе неблагонадежных. И это аукнулись ему в годы Великой Отечественной.
В сентябре 1941, по некоторым данным, он получил предписание уехать из Ленинграда. Отказался. Считал, что обязан остаться и фиксировать все происходящее. Тогда аннулировали его ленинградскую прописку. Результат был ужасающим: человеку без местной прописки не полагалось продуктовых карточек.
Он продержался без карточек четыре месяца. Вел постоянные записи, собственную хронику блокады. Совершенно непонятно, как, за счет чего выживал. Возможно, оставались какие-то запасы, возможно, помогали друзья и коллеги. Но кто и чем мог помочь, когда голодали все? Когда лимит простых человеческих возможностей был исчерпан, его спасло чудо.
«В конце, кажется, февраля 1942 года моя мама перебралась на какое-то время к Ляле, сестре моей, на улицу Декабристов. Я жил один. Два или три дня провёл у мамы и Ляли. Туда шёл ничего, а обратно еле волок ноги. Вошёл в пустую, незапертую квартиру и – зашатался, упал, подкосилась ноги. Лежу на спине, не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Почему-то не было ни ужаса, ни отчаяния. Даже мысли о смерти не возникали. Что же делал? Молился. В полный голос. Прочёл, вероятно, все молитвы, какие знаю. Потом уснул. Сколько пролежал – не знаю. На следующий или на третий день решил, что надо пробовать спасаться. Мучила жажда. Губы уже не разжимались, ссохлись, с трудом произносили слова молитвы. Пополз. Кажется, как раз в ту минуту, когда я выполз на лестницу, из квартиры напротив вышла какая-то женщина. Простая. В сером платке. Невысокая. Милая. Теперь-то она мне особенно мила. Заквохтала, засуетилась, побежала к себе, вернулась с другой женщиной, а, подняв, они понесли меня в мой страшный закоптелый склеп. Уложили в постель, принесли тёплого молока (да, не придумываю и не снилось мне это – я пил молоко)».
Это молоко продлило ему жизнь, позволило дотянуть до нового чуда – его, умирающего, по ошибке доставили именно в ту больницу, где имелась возможность его спасти.
«Лютой мартовской ночью машина скорой помощи по ошибке привезла меня в больницу не на Крестовский остров (как было сказано в путёвке), а на остров Каменный. Диагноз у меня был: дистрофия III (то есть третьей стадии) и парез конечностей. Не будучи никогда толстяком, я потерял в весе двадцать восемь кило. На языке блокадников и зэков я был доходягой. Мне предложили остаться у них.
– Сделаем всё, чтобы спасти вас. Единственное, чего не могу обещать, – это больше пищи, чем получают другие».
В конечном итоге, о его положении узнал Александр Фадеев, глава Союза писателей СССР, организовавший вывоз полуживого и почти обезоножевшего писателя из блокадного Ленинграда. Восстановившись, Пантелеев снова вернулся в родной город – уже перед снятием блокады.
Верую!
Советские читатели знали Л.Пантелеева по «Республике ШКИД», «Леньке Пантелееву», повестям и рассказам – «Честное слово», «Буква Ты».
Но в его библиографии была еще одна автобиографическая книга – неожиданная для большинства читателей его детских книг. Она называлась «Верую!»
Эту книгу он писал на седьмом десятке и завершил в 1978 году. И в ней рассказал о той части своей жизни, которая десятилетиями оставалась тайной – о жизни верующего человека в СССР.
По этой книге и становится понятно, почему тогда, в детстве и в юности, несмотря на тридцать три способа сломать себе жизнь и погибнуть если не физически, то морально, он выжил. Потому что еще до того, как семью закрутила круговерть войн и революций, дети Еремеевых получили надежную прививку добра, любви и милосердия – от мамы. Она была искренне и глубоко верующим человеком, убежденным в том, что следует помогать всякому, кто нуждается в помощи.
«Вот взяла она меня с собой на Покровский рынок. Мы совсем немного прошли по набережной, когда кто-то окликнул маму. Набережную Фонтанки наискось переходила бедно одетая женщина. Плача и хватая маму за руки, эта женщина стала рассказывать какую-то ужасную историю о больнице, об умирающей от чахотки матери, о том, что нет денег выкупить из ломбарда швейную машину. Сейчас я думаю, и почти не сомневаюсь в этом, что женщина эта была «стрелком», профессиональной нищенкой, вымогательницей.
– Помогите! Барыня! Сколько можете, – говорила она, захлебываясь слезами.
– Не плачьте, милая, успокойтесь, не надо, – говорила, сама чуть не плача, мама. И, торопливо расстегнув свой ридикюль, она протянула женщине синюю пятирублевую бумажку. Женщина на лету схватила деньги, схватила мамину руку, поцеловала и побежала в сторону Лермонтовского.
Защелкнув ридикюль, повернула и мама.
– Идем домой, – сказала она.
– Как? Мы же на рынок!..
– Нечего, дорогой, нам там делать. У меня больше денег с собой нет».
И так она поступала примерно всегда. Однажды даже ходила просить за человека, который ранее фактически лишил их имущества.
Революция с ее жестокостью, голодом, грязью, болезнями, бродяжничеством и беспризорностью и взрослых-то людей перемалывала, как сухарики. Каково же тем, кто в эти годы только формировался? Алеша Еремеев рос верующим мальчиком в верующей семье, но годы безвременья почти что уничтожили его детскую веру. Одним из самых постыдных воспоминаний осталось то, как он в «Шкиде» отобрал у одного мальчика и, насмехаясь, разорил ладанку, собранную ему мамой – с образком и щепоткой родной земли. И хотя впоследствии они с этим мальчиком дружили, стыд за тот поступок сохранился до конца жизни.
Немного повзрослев, он осознал, что жить без Бога в душе и в мире – слишком непосильное испытание. Шаг за шагом он вернулся к молитвам, тайно общался со священниками, тайно исповедовался, тайно посещал службы.
И таких, как он, было много. В книге «Верую!» он рассказал о судьбах своих друзей и знакомых – и тех, кто навсегда потерял веру, и тех, кто хранил ее в самые трудные, самые темные времена. Книга вышла лишь в 1991 году – как и завещал писатель, через три года после его смерти.
Литературная судьба писателя Л.Пантелеева была, кажется, счастливее, чем жизнь человека Алексея Еремеева. Его книги издавались и переиздавались, над его рассказами раздумывали и смеялись поколения советских детей, экранизации его произведений смотрели миллионы.
Алексея Еремеева жизнь не баловала. Она, правда, была довольно долгой – он лишь немного не дожил до восьмидесятилетия – он, человек, перенесший столько тягот в детстве и едва не погибший в блокаду! После войны он женился на писательнице Элико Кашия, у них родилась чудесная дочка Мария, и ее первым годам жизни он посвятил трогательную книгу «Наша Маша». Но еще в юности у девочки обнаружилось тяжелое психическое заболевание, и половину жизни – а она прожила всего 34 года – она провела в больницах. Других потомков Алексей Иванович не оставил.
