Кажется, нет в истории русской литературы начала XX века фигуры более парадоксальной и трагической, чем Велимир Хлебников. Человек не от мира сего, если не попросту сумасшедший, косноязычный чудак, бытовой инвалид. Или гений, некоронованный король авангарда и «Колумб новых поэтических материков», как назвал его Маяковский. Он же написал: «Хлебников – не поэт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников – поэт для производителей». И это поразительно точно.
Если чуть отодвинуть эту филологическую завесу, можно увидеть и третьего Хлебникова – радикального гуманиста, который превратил свою жизнь (думается, совершенно безотчетно) в затянувшийся эксперимент какого-то тотального нестяжательства и сострадания. Вот об этом Хлебникове и расскажем сегодня.
У него никогда не было собственного угла, мебели, сбережений, порой даже нормального пальто не было. Он кочевал по раздираемой Гражданской войной стране, спал где попало, ел что попало или не ел вовсе, а все свое имущество – исписанные клочки бумаги – таскал в обычной наволочке, которая была ему и чемодан, и подушка. Хлебников жил так, будто денег и собственности в принципе не существует, а слова вроде «отдать последний кусок» или «снять последнюю рубаху» применял буквально.
Мальчик и птицы
Виктор Владимирович Хлебников (имя Велимир он придумает себе гораздо позже) родился 28 октября 1885 года в ставке Малодербетовского улуса Астраханской губернии. Вокруг расстилалась бесконечная калмыцкая степь. Уже в начале лета травы выгорали, воздух дрожал от жары и пыли.
Отец, Владимир Алексеевич, был ботаником и орнитологом, основателем Астраханского заповедника. Мать, Екатерина Николаевна, – женщина образованная и начитанная. Мальчика растили в почитании естественных наук, а от отца братья унаследовали интерес к птицам и любовь ко всему живому, сознание великой ценности этого живого.
Позже отца перевели в Казань, где мальчик окончил гимназию и в 1903 году поступил на физико-математический факультет Казанского университета. В первые же месяцы учебы неожиданно для всех тихий и необщительный юноша оказался в первых рядах протестующих против университетского устава и месяц провел в пересыльной тюрьме.
Летом 1905 года студент Хлебников вместе с младшим братом Александром был отправлен в научную орнитологическую экспедицию на Пай-Хой на Северном Урале, оплаченную Казанским обществом естествоиспытателей. По возвращении братья опубликовали научную статью в «Трудах Общества естествоиспытателей». Еще немного – и начнет складываться его научная карьера.
Но на дворе стоял 1905 год, и стать ученым было не суждено. Страну лихорадило, а на Дальнем Востоке шла война с Японией. Ожидалось, что огромная Российская империя легко победит восточного соседа.
Числа
Новость о полном разгроме русского флота под Цусимой потрясла общество. За два дня там погибли и попали в плен более 10 000 матросов и офицеров. Жизнь двадцатилетнего Хлебникова эта новость разделила на «до» и «после». Позже в автобиографической заметке он запишет, что в тот день «поклялся найти Законы времени, в силу которых гибли корабли».
И это было не иносказание. С этого момента и до конца своих дней Хлебников был полностью захвачен одной идеей: если вселенная подчиняется строгим законам математики, значит, и история человечества, включая даты великих сражений, революций и войн, подчиняется какой-то числовой закономерности. Надо только ее вычислить – и можно будет изменить мир к лучшему. Вычисления и исследования хронологии мировых событий захватили его навсегда.
В 1908 году Хлебников перевелся в Петербургский университет – сначала на естественное отделение, затем на историко-филологический факультет, но и то, и другое не очень-то его интересовало – он был увлечен литературой или, что вероятней, возможностью облечь в слова идеи и смыслы, распиравшие его изнутри. Его друзьями становятся Давид Бурлюк, Василий Каменский и Владимир Маяковский. Уж они-то смогли разглядеть разгорающийся в нем поэтический дар и оценить странный и невероятный склад его души. Тогда Виктор Хлебников и стал Велимиром – вещающим мир.
Собственно, тогда окончательно сформировались все его странности и особенности. Оставаясь в центре столичного авангарда, будучи любим и ценим многими людьми, чувствовавшими его необычайность, душой он как будто ушел от мира – и никогда уже не возвращался обратно. Он отказался от всякого подобия уюта и удобства – любой угол, в котором он поселялся, превращался то ли в пещеру, то ли в келью отшельника: стол, матрас, груды бумаги – ему этого хватало.
Наволочка
Давид Бурлюк вспоминал, как друзья собирали его рукописи для сборников вроде «Садка судей» – буквально выкапывая исписанные листы из-под матраса или случайного мусора. Если у него заводились деньги, еда, какие-то вещи, он легко мог отдать их всякому, кто попросит. Порой друзьям приходилось добывать ему теплую одежду.
Тогда же появилась его знаменитая наволочка, набитая текстами, написанными на чем попало – на обрывках обоев, счетах, на полях газет.
Все это время Хлебников продолжал вычислять дату следующей мировой катастрофы. Давид Бурлюк просил его «писать стихи, романы, но с каждым месяцем все более рукописи Вити стали покрываться числами и формулами, в коих я не мог разобраться».
И кажется, что-то он действительно вычислил. В 1912 году Хлебников издал свою первую книжку с рисунками Владимира Бурлюка – «Учитель и ученик», где попытался рассказать об обнаруженных им «законах времени». В книжке шла речь о возможном разрушении государства в 1917 году. Об этом же говорилось в странной таблице «Взор на 1917 год», опубликованной им в сборнике футуристов «Пощечина общественному вкусу». Впрочем, тогда на это не обратили внимания.
Председатель Земного Шара
Он и войну предсказал – правда, назвал 1915 год вместо 1914-го. Но за ним самим она пришла еще позже – весной 1916 года, когда его мобилизовали и зачислили рядовым в полк, стоявший в Царицыне.
Для Хлебникова даже такая, в тылу, армия оказалась непереносима. Уже через месяц он написал своему другу, военному врачу-психиатру Николаю Кульбину, умоляя о помощи. Тот организовал Хлебникову несколько медицинских комиссий.
Где-то между казармами и психиатрической клиникой родилась самая светлая и грандиозная его утопия – «Общество Председателей Земного Шара», или «Союз 317».
По мнению Хлебникова, человечеством следовало управлять главным образом поэтам и другим творцам – и их должно быть 317 (это число он вывел в своих расчетах). И Хлебников разослал приглашения: Герберту Уэллсу, Рабиндранату Тагору, итальянскому футуристу Филиппо Томмазо Маринетти, Александру Керенскому, композитору Сергею Прокофьеву, а первыми «председателями» провозгласил друзей-поэтов – Вячеслава Иванова, Николая Асеева, Михаила Кузмина, Рюрика Ивнева, Маяковского, Бурлюка, Каменского.
Наконец, усилия Кульбина принесла плоды – весной 1917 года Хлебников получил отпуск по болезни, из которого в армию уже не вернулся.
Скитания
Страна распадалась, поезда ходили без расписания или не ходили вовсе, города переходили из рук в руки, а Хлебников кочевал сквозь этот хаос без всякой надобности и даже, кажется, без цели. Его задерживали патрули – то красные, то белые, то какие-нибудь еще – принимали то за шпиона, то за дезертира и чудом отпускали – при нем всегда было полно бумаг, исписанных непонятными цифрами и непонятными словами, чем не шифровка? Но что-то хранило его.
Осенью 1919 года он оказался в Харькове, занятом войсками Деникина, и должен был вновь попасть под мобилизацию. Снова спасли психиатры. Около четырех месяцев Хлебников провел за стенами Харьковской психиатрической больницы, знаменитой «Сабуровой дачи». Его лечащий врач, профессор Анфимов, оценил уникальную личность, побуждал вести дневник и писать стихи. «Для меня не было сомнений, что в В. Хлебникове развертываются нарушения нормы, так называемого шизофренического круга…» – написал он позже. Выбравшись из клиники, Хлебников встретился с Есениным и Мариенгофом, и они при большом стечении публики в харьковском театре торжественно короновали его в Председатели Земного Шара. Наконец-то. А то как сапожник без сапог.
В 1921 году на юге России начался страшный голод. Хлебников в это время скитался по Баку, Пятигорску и Железноводску, работая ночным корректором в местном отделении РОСТА. Публиковал стихи, побуждающие участвовать в помощи голодающим, сам собирал по городу голодных детей, отводил на питательные пункты. Его собственный паек был крайне скуден, но и им он умудрялся делиться, если кто-то рядом казался ему более голодным, чем он сам.
Русский дервиш
Его несло все дальше и дальше от привычного мира, от нормальной жизни. Звучит невероятно, но он оказался в Персии! С советской «Персармией», пытавшейся организовать революцию в чужой стране, в качестве лектора политотдела.
Правда, его жалованье кто-то сумел присвоить, и, чтобы выживать, Хлебникову пришлось продать на базаре сюртук. Он выглядел вдохновенным оборванцем – босой, с непокрытой головой, длинными волосами и таким выражением лица, что местные стали называть его русским дервишем.
И как будто всего это было мало – он умудрился устроиться к местному хану гувернером его детей и пожить в ханском дворце – правда, всего месяц. В этот же период он пишет статью «Радио будущего» – о том, как радио объединит людей по всему миру, принесет им знания и поможет преодолеть вражду и беды.
Начиная с 1920 года Хлебников работал над «сверхповестью» «Зангези», где сформулировано его отношение ко всему живому на земле. Там птицы, люди и боги говорят на своих языках, а переводчиком между ними становится поэт. Для Хлебникова природа была не фоном, а собеседником – он искал в ее звуках отголоски некой изначальной азбуки, верил, что в крике птицы и шуме ветра зашифровано тайное знание и нужно вернуть человеку способность его понимать.
Иранский поход длился недолго: что-то щелкнуло в военно-политической машине, и «Персармия» повернула обратно. Хлебников возвращался еще более, чем всегда, нищим и оборванным, неся в себе малярию, а в наволочке лежал главный труд всей его жизни – рукопись «Доски судьбы». Там он тщательно записал законы, которые навсегда спасут человечество от войн.
Смерть
Покочевав еще немного, в декабре 1921 года Хлебников приехал в Москву. Он планировал весной снова отправиться в путь, побывать в родных местах, но оказалось, что он уже болен – на него набросилась малярия.
Его новый друг, художник Петр Митурич, понял, что Хлебникову нужна помощь. Из голодной и жутковатой Москвы он увез его в новгородскую глушь – в деревню Санталово Крестецкого уезда, где у самого художника была родня и где он надеялся хоть как-то подкормить и выходить угасающего друга.
Но стало лишь хуже. Хлебников слег. Врач в уезде заявил, что угрозы жизни нет, – и ошибся. У Хлебникова отнялись ноги и началась гангрена. Митурич, его жена и их старушка няня пытались ухаживать за ним. Не помогло.
Велимир Хлебников скончался 28 июня 1922 года в девять часов утра. Ему было всего 36 лет. Говорят, на его изначальном надгробии была надпись «Председатель Земного Шара». Но в 1960 году поэта перезахоронили в Москве на Новодевичьем кладбище, и на этой его могиле улыбается каменная баба – скифская статуя, которой 2500 лет.
