Угурцы на угуроде: этнограф из Новгорода сохраняет Поозерье – мир на берегу Ильменя, в котором до сих пор живут древний говор и быт

«…я-тО к Вале на УгУрод вышла Угурцы пОсмОтреть», – обронив мимоходом эту фразу, одна из старейших жительниц деревни Сергово, принадлежащей к Ильменскому Поозерью, наверное, и не подозревала, что навсегда изменила судьбу новгородского этнографа Эльвиры Гептинг.

«Наш разговор с Прасковьей Григорьевной еще не состоялся, а меня уже пронзило, – вспоминает Эльвира. – Они еще и говор свой сохранили!».  

С этих «угурцов на угуроде» шесть лет назад началось погружение новгородской исследовательницы в жизнь, судьбу и диалект ильменских поозёров, столетиями сохранявших свою локальную идентичность вопреки войнам, оккупациям и смене политических режимов.

Как живут эти люди сегодня? Корреспондент «Милосердия.ru» проехала с Эльвирой Гептинг по деревням Ильменского Поозерья, чтобы увидеть это своими глазами.

«Умру, если не задам местным свои вопросы»

До Лукинщины, что лежит в 30 километрах от Великого Новгорода и всего в одном от озера Ильмень, мы добираемся на такси. Дорога, круто изгибаясь, петляет от одной деревни к другой, взгляд скользит по домам, то жилым и дачным, то наглухо заколоченным. Получасовой путь мы коротаем разговорами о том, с чего началась эта история.

О существовании Ильменского Поозерья Эльвира Гептинг, на сегодняшний день ведущий научный сотрудник кафедры культурологии НовГУ, а шесть лет назад – методист экскурсионного отдела Новгородского музея заповедника, знала и до 2020 года. Отправляясь с туристами на автобусную экскурсию в Юрьев монастырь, находящийся в пригороде Великого Новгорода, могла на перекрестке махнуть рукой вправо и заметить, что позади остается легендарный микро-регион, , первые жители которого пришли на эту землю более полутора тысяч лет назад. Они занимались суровым рыболовецким промыслом, говорили на диалекте и с конца XV века стали называть себя поозёрами.

Пришли, занимались, говорили – все в прошедшем времени. О том, что поозёры – феномен ушедшей эпохи свидетельствовали и труды знаменитых советских антропологов.

Но однажды летом Эльвира вместе с подругой и своими тремя детьми поехала на дикий пляж озера Ильмень. Внезапно зацепилась взглядом за несколько старинных домов очевидно дореволюционной постройки, и тут же разгорелось мучительное любопытство: а вдруг здесь по-прежнему живут потомки тех самых поозёров?

«У меня было чувство, что я умру, если не задам местным хотя бы несколько вопросов, – рассказывает Эльвира. – И мне повезло. По счастливому стечению обстоятельств, я уже на следующий день нашла своих знакомых, связанных с Поозёрьем, и через них напросилась в гости к 95-летней Прасковье Григорьевне».

«Я посылала их всих!»

Сначала интерес исследовательницы касался в основном уникального говора поозёров. Его иканье, уканье и оканье, звучные, но не всегда понятные словечки, за которые в годы советской власти над поозёрами смеялись, для Эльвиры Гептинг звучали, как музыка:

«…мы раньше хлИП говорили, а теперь-тО мОлОдёжь это не гОвОрят.. теперь хлеб».

«То́лькО тихо́нькО здесь: можно проглезну́ццы!»

А ещё: поИсть, поИхать, встреНить, дИда, УдИялО…

Первая же информантка (человек, который делится с исследователем знаниями о своей культуре, традициях, быте, истории или каких-то конкретных практиках – Ред.), та самая Прасковья Григорьевна, сразу же призналась, что всю жизнь боролась со своим говором. Шутка ли, работала в сельсовете. Из Новгорода даже специального человека присылали, чтобы научил ее говорить «правильно».

Очень многие информанты, количество которых после первой беседы с Прасковьей Григорьевной стало расти как снежный ком, рассказывали, что в городе их поозёрская речь считалась деревенской и непрестижной. Но были и те, кто боролся за свое право говорить на диалекте.

Например, рыбачка Мария Владимировна, еще с отцом начавшая ходить по озеру на последнем представителе народных парусников в нашей стране, сойме (небольшое судно, которое использовалось для транспортировки грузов и рыболовства в акваториях Финского залива, Ладожского и Онежского озер и на реках Русского Севера – Ред.) и ездившая потом в город продавать рыбу, за словом в карман никогда не лезла и насмешникам спуску не давала.

«Я посылала их всИх», так она мне рассказывала, – смеясь, вспоминает Эльвира Гептинг. – И я в это охотно верю».

А мы тем временем высаживаемся из такси в Лукинщине, у аккуратного домика со светлыми наличниками, которому незнающий человек никогда не даст 114 лет.

Богатыри, не мы

Дому уже больше века, и когда-то он принадлежал еще прабабушке нынешнего хозяина, Петрова Евгения Петровича. Почтенный возраст строения выдает только двускатная крыша, одна из половин которой значительно длиннее другой – так издавна строили дома в Поозерье, защищая сени и коридор от сильного ветра.

Эльвира открывает незапертую калитку и заходит без стука, как обычно заходят к близким родственникам или добрым друзьям. На просторном, по-европейски выкошенном участке взрываются фейерверком цветов белые и розовые кусты пионов, внимательно всматриваются в пришедших гостей Анютины глазки. На встречу нам спешит сам хозяин дома и еще один обретенный Эльвирой в Поозерье друг – бизнесмен Алексей Григорьев.

Евгений Петрович сразу же зовет к столу: жена Наталья уже напекла любимых Эльвирой оладушек. Потомственный поозёр, баянист и весельчак, он много лет отработал в новгородской милиции, а потом вернулся в деревню, как и напророчил ему в свое время отец: «Назад в Поозерье тебя все равно потянет». Годы, прожитые вдали от малой Родины, почти напрочь лишили его диалектного говора, но память хранит уникальные свидетельства поозёрской жизни.

Евгению Петровичу есть что рассказать. О том, как много и тяжело работали его предки: «всегда в сетках, в неводАх, тянуть надо было все, надо было иметь силу». Как лихо отдыхал он сам с товарищами: «Придешь в клуб: больше ста человек там! Да все свои, даже подраться не с кем. Грустно!» И, конечно, о том, какие сильные и выносливые были поозёры: «У меня дед подмышку брал два мешка ржи, а один в зубы – и на колокольню! Лез с тремя мешками! На спор. Сила была! Рвал кожаны ремни на себе. Многие знали евонную силу!».

Сейчас, когда даже в самых крупных деревнях Поозерья количество постоянных жителей, не дачников, исчисляется несколькими десятками, от всех этих свидетельств веет чем-то сказочным, былинным. Но стоит только посмотреть на Евгения Петровича, который в свои без малого 70 лет по-прежнему широк в плечах, становится ясно: это и правда было. И не исчезло, просто развеялось по свету вместе с детьми и внуками коренных поозёров, разъехавшихся из Приильменья по городам и весям.

Чтобы внуки помнили откуда они родом, Евгений Петрович создал для них настоящий семейный музей Поозерья. В нём – предметы быта, от старинных утюгов, ламп  и чугунных горшков до льномялки и швейной машинки. Сейчас дел у Евгения Петровича невпроворот: в музее он затеял ремонт. Экспонаты пока спрятаны по разным полкам, но, кажется, так же, как и их владелец ждут, когда приедут внуки.

«Яд натуральный. Но мы привыкши»

Беседа с Евгением Петровичем под его настоятельным натиском плавно переходит к столу, уставленному деревенской едой. Здесь и картошка с тушенкой, и квашеная капуста, огурцы, оладьи с несколькими видами варенья.

Но Эльвира еще до приезда к Евгению Петровичу предупреждала, что поозёрская кухня может удивлять и даже шокировать непосвящённых. И вот сам он, с явным желанием удивить, встает из-за стола: «А теперь на озеро поедем. Я вам про тухлятинку расскажу». Мы прыгаем в машину к Алексею и едем к необъятному Ильменю, озеру, которое когда-то из-за его размеров называли Словенским морем.

Ильмень штормит. Ветер дует с противоположного, невидимого нам берега с такой силой, что чайка, вздумавшая было половить рыбу, не справляется с его порывами, зависает на какое-то время в воздухе и, круто сменив траекторию полета, тенью проносится над берегом. Людям ловить рыбу в озере в такую погоду тоже небезопасно. Алексей, владелец двух сойм, объясняет, что выход в озеро не рекомендован при силе ветра в 5 метров в секунду. После 6 метров в секунду уже запрещен. Местные хорошо знают историю о том, как в шторм на Ильмене чуть не утонула императрица Екатерина II.

Но Евгений Петрович авторитетно заявляет: бывают тут шторма и покруче. Такие мощные, что рыбу выбрасывает на берег. «Волна-то бьет о креж, щуку выбрасывает, – стоя у того самого крежа, то есть обрывистого берега, поясняет Евгений Петрович. – Щука самая слабая рыба, она быстро портится. Ее посолишь покруче – она и припахывает так. Дед всегда говорил после урагана: пойдем рыбу собирать. И мы ходили на берег собирать. На 2 метра выкидывало. Бабка посолит. С детства тухлятинку приучили есть. Яд натуральный. Но мы привыкши. Сестра душу отдаст за тухлятинку».

Из сегодняшних сытых лет кажется странным, что люди, жившие у озера, собирали тухлую рыбу, а не ловили свежую. Но, как поясняет Эльвира Гептинг, лов вне рыболовецкого хозяйства приравнивался тогда к браконьерству и сурово наказывался. Люди выживали, как могли. Многие информанты говорили ей: озеро нас спасло в голодные послевоенные годы. А потом, когда голод отступил, тухлятинка для многих вошла в привычку, и запах ее на подсознательном уровне стал ассоциироваться с чувством: будем жить.

Несговорчивый Борода

Основательно замерзнув в солнечный день на ильменском ветру, мы садимся в машину и продолжаем наше путешествие. Эльвира рассказывает, что за 6 лет полевых исследований ей удалось опросить уже больше 50 человек. Информации хватит на докторскую диссертацию, которую она обязательно напишет, а пока обо всем, чем поделилось с ней Поозерье, Эльвира рассказывает в своем блоге «И к селу, и к городу» и в документальный фильмах.

«Идея снять первый фильм появилась три года назад. И тогда она казалась абсолютно нереализуемой, – признается Эльвира Гептинг. – Я никогда ничего общего не имела с кинематографией, у меня не было техники. Но мне очень хотелось отблагодарить тех поозёров, которые все эти годы разговаривали со мной и открывали свои души. Хотелось сохранить их живую речь и их истории».

Предложила делать фильм совместно своему знакомому оператору и фотохудожнику Николаю Велицкому. Николай оказался настоящим энтузиастом: целый год, не имея практически никакого бюджета на фильм, они с Эльвирой ездили по Поозерью и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Случались невероятные удачи. Например, с ними после долгих лет уговоров наконец согласился побеседовать Анатолий Федорович Шувалов, или попросту Борода.

Неизвестно, что подвигло его отказаться от главной своей отговорки: «Ну кто я такой… Два класса образования, работал пастухом… Таких не снимают!». Так или иначе, Борода стал одним из самых колоритных героев фильма. Во время беседы выяснилось, что он не просто пастух, а еще и печник-самоучка.

Свои печи Анатолий Федорович делал либо бесплатно, либо за копейки, за что вечно получал нагоняй от жены. Но все равно твердо стоял на своей позиции:

«Печника еще найтить надо, а найдешь, так он дорогой! В ту пору печников было мало, а брал я совсем дешево… Я был, как говорится, наполовину дурачок… Потому что как ни говори, а народ бедный, и ведь сколько ни бери, все равно богатым не будешь».

Спустя год после этого разговора, на 90-летнем юбилее одной их героинь фильма «Поозёры» к Эльвире подошел сын Бороды и со слезами благодарил за то, что записали его отца. Самого Анатолия Федоровича на тот момент в живых уже не было.

Не пожаловаться, а рассказать

В 2024 году «Поозёров» показали в Великом Новгороде, Москве и Санкт-Петербурге, а в ДК деревни Сергово фильм показывали несколько недель подряд. Сейчас его можно посмотреть в социальных сетях.

Главной идеей создателей было не просто рассказать о поозёрах, но дать высказаться им самим.«Мы, конечно, задавали им какие-то стандартные вопросы, – поясняет Эльвира. – Но дальше всегда следовали за логикой повествования самого героя, давали излить душу».

Многие сюжеты повторялись, например, про голод в послевоенные годы и тяжелый труд в колхозе за трудодни. А еще многие вспоминали про невозможность покинуть родное Поозерье из-за того, что у них не было паспортов.

«Я думаю, для многих поозёров наш фильм стал первой возможностью передать всю тяжесть своего труда, – говорит Эльвира. – И при это никто из них не жаловался, не говорил «ой, какие мы бедные. – Им было важно не пожаловаться, а рассказать».

Грандиозный интерес к фильму, которым встретили «Поозёров» и обе столицы, и их малая родина, показал: надо снимать еще. И тогда Эльвира вспомнила о состоявшемся несколько лет назад разговоре про лампадошников из деревни Хотяж.

Самая верующая деревня

Хотяж расположен на самом краю Поозерья, на его третьей линии, как в шутку говорят сами поозёры. Если верить интернету, то на сегодняшний день в нем осталось 42 жителя. Но, когда въезжаешь в деревню никакого запустения не чувствуется и в помине. Дорога ровная, асфальтированная, как почти во всем Поозерье, дома стоят аккуратные, трава на лугу скошена. А сразу за деревней открывается идиллический вид на Михайло-Клопский монастырь, стоящий за маленькой речушкой Веряжей. Из большинства деревенских дворов монастырь виден точно так же хорошо.

И это, по мысли Эльвиры Гептинг, не могло не повлиять на то, что Хотяж был и остается одной из самых верующих деревень Поозерья. «В Васильевском погосте, к которому и относился Хотяж находились монастырские земельные владения, стояли монастырский скотный двор и другие постройки, — поясняет исследовательница. – И в экономическом, и в духовном плане это место всегда было связано с монастырем. Ну а монастырь – это всегда строгие устои».

Вот что рассказывала об этой деревне одна из информанток: «Хотяж религиозная была деревня, мы их «лампатошники» называли. Они очень веровали, в комсомол не поступали, пионерами не были, их ругали, а оны очень верующие были. Было они посты соблюдали, очень строго так держали».

А у одной из жительниц Хотяжа о школьном времени остались такие воспоминания: «Учительница крест снимала с меня лично. Прям перед классом. Я пришла со слезами, мамы сказала. Вот мама пошла и ей говорит: не Вами повешен, не Вам и снимать».

Некоторых жителей Хотяжа в советские годы репрессировали, над всеми остальными вовсю посмеивались соседи из других деревень, называя их лампадошниками без особого благоговения. Но в последние десятилетия, по наблюдениям Эльвиры, произошла инверсия стигмы. И те, кого так долго высмеивали, внезапно стали чуть ли не самыми почитаемыми жителями Поозерья.

Тому, как сейчас живут оставшиеся в деревне лампадошники, будет посвящен второй фильм Эльвиры и Николая. «Вот уйду сейчас в отпуск в университете и наконец-то поработаю над ним, – обещает Эльвира».

Премьера фильма запланирована на октябрь 2026 года.

«Не надо лежать пузом кверху»

В Хотяже в гости мы ни к кому не заходим – не договорились заранее. Но когда, налюбовавшись видами монастыря, уже собираемся садиться в машину к Алексею, к нам сам подходит незнакомый мужчина, поинтересоваться, почему так долго стоим под окнами его дома. Оказывается – местный. Почти 30 лет назад купил в Хотяже свой дом под дачу, а потом осел в деревне на постоянной основе. Вот только ни с кем из старожилов лично он не знаком.

Такая ситуация не редкость. Дачники и коренные поозёры живут как будто в разных мирах. Последние нет-нет, да и назовут приезжих колонизаторами. Но чаще пришлых просто не замечают: чести называться поозёрами не удостаиваются даже те, кто получил свои дома в наследство от живших здесь бабушек, но теперь приезжают сюда лишь набегами, пожарить шашлыки на выходных.

Секретом, как вернуться в закрытое сообщество поозёров местные всё же делятся. Для этого надо «не лежать пузом кверху на диване, а работать на благо Поозерья».

Сказано это было жительницей деревни Сергово не потому, что к слову пришлось, а про вполне конкретного человека – того самого Алексея Григорьева, нового поозёрского бизнесмена и друга Эльвиры, который вот уже почти целый день возит нас на своей машине по деревням Поозерья. И сейчас, глядя на надвигающуюся с Ильменя сизую, тяжелую тучу, приглашает к себе в гости, в Сергово, на чай.

«Нет смысла в эту Москву возвращаться»

Первые крупные капли падают на лобовое стекло сразу же, как только мы садимся в машину. Пока едем и слушаем историю Алексея, с неба обрушивается целый водопад.

Все то, что произошло в жизни Алексея Григорьева шесть лет назад, можно описать избитой фразой: не было бы счастья, да несчастье помогло. Случился ковид, и айтишник из Москвы уехал из столицы, решив поработать удаленно в доме своей прабабушки. Пожив немного в деревне, понял: в Москву возвращаться нет ни смысла, ни желания.

Первым делом Алексей отремонтировал дом прабабушки так, чтобы внутри он не отличался от городской квартиры. Расчистил заросший ивняком участок, и тот стал видовым: теперь с него можно любоваться Ильменем. А дальше понеслось. Познакомившись с рыбаками и сходив с ними несколько раз в ночной лов, он загорелся и купил две собственные соймы. Затем приобрел несколько строений бывшего рыболовецкого совхоза. Не удовлетворившись только озерным ловом, стал разводить наиболее ценные породы рыбы в искусственном пруду, и сейчас держит в голове еще несколько бизнес-идей.

Вот одна из них, которой Алексей в шутку делится с нами: «Устрою трудовой лагерь для городских подростков. Спрос, уверен, будет колоссальный. Где они еще так качественно отдохнут от гаджетов?»

Пока же он приглашает туристов к себе в кемпинг. На его участке можно разбить палатку, а еще попариться в бане, выловить в пруду рыбу и сразу же приготовить её на мангале. В числе дополнительных удобств — WiFi. Хотя на берегу Ильменя зависать в интернете и грешно, и вряд ли кому-то захочется.

Спрос на такой отдых точно есть, туристы бронируют места заранее. Как есть спрос и на участки в Поозерье. В самых близких к озеру деревнях новые дома растут, как грибы после дождя.

И хотя от того, что никто на этих участках не посадит «угурцы на угуроде» слегка грустно, радует, что новые жители Поозерья живут легче, чем жили здесь коренные поозёры. Главное, чтобы и они помнили удивительную историю этих мест. Благодаря Эльвире Гептинг это возможно.