Светлана Строганова: «Я вижу много свирепости к инаковости»

Ежегодно во второй понедельник ноября отмечается Всемирный день сирот. Звучит как название какого-то праздника, но, конечно, этот день создан для привлечения внимания общества к проблемам детей, оставшихся без своих взрослых.

В России только в социальных учреждениях сейчас около 30 тысяч детей. Это значительно меньше, чем десять лет назад: кого-то забрали в семьи, кого-то не оставили в учреждении благодаря системе помощи семьям в кризисной ситуации, которую создают в том числе благотворительные фонды и некоммерческие организации.

Светлана Строганова отвечает за все программы благотворительного фонда «Дети наши» – он работает в Смоленской, Ярославской, Нижегородской областях и Башкортостане и ставит целью не поддерживать детские дома, а сделать так, чтобы их вообще не было.

В 2023 году Светлана прошла пешком 270 км из Москвы в Ярославль за восемь дней, чтобы собрать три миллиона рублей на программы фонда в этом регионе и привлечь внимание к проблеме сиротства. Она говорит, что вдохновилась примером Льва Толстого, который в 60 лет несколько раз ходил пешком из Москвы в Ясную Поляну.

Школы свирепствуют

– Ты и как сотрудница благотворительного фонда, и как приемная мать наверняка состоишь в чатах приемных родителей. Что сейчас беспокоит сообщество приемных родителей? Какие главные темы?

– Не скажу, что вижу серьезные изменения, поднимают в основном вечные темы. Разве что сложнее стало с учебой.

– Почему?

– Некоторые школы просто свирепствуют. Глобально мы все, все общество, в очень большом стрессе, куда более серьезном, чем 5–10 лет назад. Поэтому я вижу много свирепости к инаковости. Приемные дети для системы образования кое-где – «другие», «не такие», а значит, на них легко все свалить. Плохо учится? Плохо себя ведет? «Ну конечно, он же приемный» – самое простое объяснение. Поэтому школа и то, что после нее – поступление в колледжи и средние учебные заведения (сузы) – пожалуй, главные темы наших чатиков.

– Мне казалось, что образовательная политика как раз развернулась в сторону среднего, а не высшего образования. Разве это не упростило поступление? У ваших ребят нет льгот?

– В сузах нет и никогда не было льгот на поступление для приемных детей. Теперь дети поступают в колледжи по среднему баллу аттестата. Этот балл у наших ребят обычно невысокий. Во-первых, как я уже сказала, школы к ним предвзяты. Во-вторых, им действительно тяжелее учиться – сказываются и психологические травмы, и то, что никто до попадания в приемную семью особо не занимается их учебой. Поэтому, конечно же, в хорошие колледжи им не попасть, остаются платные варианты, если родители могут себе позволить. Или совсем невостребованные специальности.

Вообще, я поняла, как ответить на твой вопрос, – в чатиках приемные родители обсуждают те же самые проблемы, которые обсуждали бы просто родители, если бы они между собой разговаривали. Но просто родители не разговаривают. Они обсуждают в школьных чатиках, что подарить на День учителя или на какую экскурсию сводить класс на каникулы. Или ничего не обсуждают.

Травма отключает совесть

– Как ты думаешь, почему приемные родители более открыты для такого общения?

– Родителям очень сложно сказать: «Я не справляюсь со своим ребенком». Они как бы автоматически сами в этом виноваты. У нас порой общество любит виноватить: «Куда смотрела мать?» и все такое. А приемные могут признать, что им тяжело, потому что они здесь не всегда при чем: «Мне такого дали, а я просто разгребаю». Может, поэтому в среде приемных родителей больше понимания и поддержки можно найти. У нас вообще очень много пассионарных людей, которые берут детей, потому что хотят им помочь, изменить их жизнь к лучшему. Такие люди больше склонны поддерживать других, и в сообществе приемных родителей открыто декларируется: «Здесь можно получить помощь!»

– И все-таки «те же темы» – это какие?

– Допустим, ребенок соврал или что-то своровал. Школу прогуливает, старших ни в грош не ставит. К сожалению, у приемных детей есть травматичный опыт, и он проявляется в поведении. Травма отключает совесть. Приемные родители иногда не могут этого принять, потому что мы привыкли, что нам всем давили на совесть, и мы ожидаем, что можно поговорить, достучаться до этой совести у ребенка, и тогда он все осознает и изменится.

А тут ты понимаешь, что человек смотрит тебе в глаза и врет, и ничего у него не ёкает. Это очень тяжело. У многих наверняка было в жизни, когда выясняется, что друг, партнер, близкий человек какое-то время обманывал. Можно представить, какой это удар, шок. Так и тут: «Я же тебя взял, я же в тебя вкладываю, вкладываю, вкладываю». И тут вдруг – бэмц. Здесь-то и приходит на помощь сообщество приемных родителей, они помогут смириться с тем, что никакая совесть не отрастет.

– То есть как не отрастет? Мне тоже сложно это понять, если честно. Может, привлечь психолога?

– Может и вообще не отрасти. Может, отрастет, но через несколько лет. Психолог поможет ребенку разобраться со своими внутренними страхами, но выращивать совесть – это не работа психолога. Травма привязанности может быть настолько сильной, что ребенок не доверяет никому. Вообще. Он от взрослых, от окружающего мира ничего хорошего до какого-то возраста вообще не видел. С чего он должен этим взрослым и этому миру платить честностью или доверием.

Чуть ли не самые сложные случаи – когда ребенок отказной с рождения

– Есть связь между доверием и совестью и тем, в каком возрасте ребенка усыновили?

– По-разному бывает, очень по-разному.

– Если ребенка усыновили младенцем?

– Чуть ли не самые сложные случаи – когда ребенок отказной с рождения.

– Почему? Шок, когда узнают, повзрослев, что они приемные?

– Нет, необязательно. Приемные родители могут не скрывать, а довольно рано сказать об этом, и все равно это травма. Травма отвержения. Одно дело, когда человек понимает, что у него была мама, которая его очень хотела, но потом так жизнь повернулась, что она не справилась, начала пить и его у нее забрали, – это одно. А другое – когда еще ничего не произошло, ты только родился, а тебя сразу не хотели. Да, многие думают, что маленькие дети – они же ничего не помнят. Но если мы лежим без сознания и нам порезать руку, то, когда мы придем в себя, мы этот порез почувствуем, он никуда не денется.

У государства слишком мало инструментов помощи

– В какую-то безнадегу свернул разговор. Ведь приемные родители берут детей, чтобы сделать их жизнь лучше, помочь, а ты говоришь – совесть не отрастет, травма не заживет окончательно. Зачем тогда это все? Получается, что у нас и ребенок остается травмированный, а к нему теперь прилагается травмированный взрослый, который пытался помочь и не смог.

– Бывает и так, да. Каждый приемный родитель может столкнуться с тем, что как бы он ни старался, сколько бы ни вкладывал, между ним и ребенком не появляется нормальная привязанность. Но улучшения всё равно есть. Всегда. Просто изнутри нам бывает сложно это заметить. Поэтому я всем приемным родителям советую вести дневник. На тренингах, которые мы проводим, я называю это «Личное дело ребенка» – запишите туда всё, что он умеет или не умеет, как себя ведет в разных ситуациях. Не размер ноги, рост, вес, а его отношение к себе, к жизни, к людям, к тому, как он держит или не держит слово, берет ли ответственность за свои поступки. И отмечайте прогресс.

Прогресс будет обязательно. Другое дело, что он может быть не таким, как ожидалось. Вы ждали, что ребеночек будет подходить и говорить: «Мама, позвольте ручку поцеловать! Как я вам благодарен, что вы меня взяли». А в реальности он перестал из карманов мелочь тырить – вот такой прогресс.

Ошибка выживших

– Под твоим недавним интервью каналу «Редакция», где около 300 тысяч просмотров, было много комментариев: вот я вышел из детского дома, я не такой – не врал, не воровал, вырос успешным, завел семью. Что ты можешь на это ответить?

– Прекрасно, если это так. Люди уже, вырастая, переосмыслили опыт приемной семьи или детского дома, переварили травму, нашли способ жить – мы можем точно сказать, что у них есть какое-то устройство, с которого они смогли посмотреть это интервью, оплатить доступ в интернет. Но это типичная иллюстрация ошибки выживших – комментарии пишут те, кто справился. Обычно это те, кому повстречались на пути хорошие взрослые: это могли быть воспитатели, родственники, просто старшие товарищи, тренеры – люди, на которых можно было хотя бы иногда опереться. Наставники.

– Бывают ли ситуации, когда детям лучше в детском доме, чем в семье?

– Если стоит выбор идти в семью, где тебя бьют и морят голодом, или сидеть в детском доме, где как минимум хотя бы есть крыша над головой и еда, то да, лучше детский дом.

– Это очевидно. Но бывает, что говорят, будто ребенок «не создан для семьи».

– Это ерунда. Все дети созданы для семьи, они же в семье рождаются – пусть в семье в кризисе, пусть в бедной – а не с Луны прямо в детский дом падают. Есть очень сложные дети, например с психиатрическими диагнозами, но есть и семьи, в которых такие дети нормально живут. Конечно, это не сахар, но такое может быть и у кровных родителей.

Выбрались из нищеты и замкнутого круга

– Насколько я понимаю, в последние годы есть обратный крен – все в семью. Не важно, что там в этой семье творится. Есть такое?

– Мы как фонд, конечно, помогаем семьям пережить кризис и не отдавать детей. Но если мы видим, что в семье очень плохо, опасно, то говорим опеке: «Надо забирать». А они отвечают, что надо спасать семью. Как ее спасать? В сотый раз поговорить и сказать: «Ай-ай, нельзя так много пить»? И родители сразу прозреют, они же раньше не знали, что надо быть трезвыми и детей кормить. Но опеку я тоже могу понять, у них никаких инструментов воздействия нет. Вроде и забирать детей из семьи – нехорошо, и оставить – что случится, опека будет крайней, что ничего не предприняли. Их положению не позавидуешь.

– То есть у опеки нет инструментов помощи и защиты детей?

– Ну почти. Они могут на учет поставить, оштрафовать по статье 5.35 КоАП за неисполнение родительских обязанностей. Посоветовать куда-то обратиться за помощью. И все. Ну по факту опека – это же орган контроля. 

– Замкнутый круг какой-то.

– Поэтому и нужны НКО, такие, как наш фонд «Дети наши». Нам может позвонить опека и сказать, что в семье печка сломана, дети мерзнут, есть риск, что придется забирать. Чтобы ты понимала: печку починить стоит 100 тыс. рублей, а содержание ребенка в детском доме обходится государству в 150 тыс. рублей. Но починить печку денег нет (ну просто не так устроен бюджет и нет там такой статьи), а забрать ребенка из семьи – есть. Поэтому мы фондом фандрайзим, чиним печку, и дети остаются дома в тепле.

– Насколько часто семейные кризисы преодолеваются вот так, на бытовом уровне?

– Часто. У нас есть показательная история: молодая семья, ей 18 лет, ему 19. Забеременела – поженились. Ее мама из дома выгнала, пошли к его отчиму. Ребенок родился – отчим тоже выгнал, ребенок же плачет, мешает. Они взяли материнский капитал и купили крошечный дом в деревне. Даже не дом, а убитый сарай. Кое-как живут, второго родили. Причем живут дружно: он и жену любит, и детей, она – за детками ходит, старается. И мужу бы уехать на заработки, но он не может в таких условиях ее оставить, дом разваливается, она двух детей с домом не потянет, поэтому он перебивается случайными заработками. Что в этой ситуации может сделать опека? Забрать детей.

– А что делаете вы?

– Мы сделали ремонт: поменяли проводку, сделали санузел, душ, купили стиральную машинку. Муж спокойно уезжает на вахту на заработки – привозит приличные деньги. Жене мы дали психолога. Что ты думаешь? Недавно вот третий родился. Выбрались из этой нищеты и замкнутого круга.

Много неравнодушных чиновников

– А государство что делает? Семейные ценности и вот это все.

– Я знаю руководителя детского дома, которая старается вернуть детей в кровные семьи. Там дети с диагнозами, поэтому она предлагает патронатные службы, обучение и так далее. Многие соглашаются и забирают домой своих детей. Так вот, был случай, когда одна из матерей сказала: «Государство просило рожать – мы родили. Дальше разбирайтесь сами».

Главная тенденция сейчас – межведомственное взаимодействие. Слово такое странное «межвед», все его постоянно повторяют. В работе с ребенком порой задействовано много ведомств – детский дом, опека, Минздрав, Минсоц, Минобр и прочие «мины». Сейчас пытаются создать систему одного окна. Иногда даже получается, тут не буду жаловаться. Правильной дорогой идут товарищи. Другое дело, что мы все находимся в страхе, что сейчас не станет денег хватать для социалки.

– Как ты оцениваешь взаимоотношения государства и НКО в теме решения проблемы сиротства?

– Знаешь, я вижу очень много неравнодушных чиновников, которые действительно хотят помочь, но иногда у них, как и у опеки, нет ресурсов. Что я точно знаю, так это то, что государство побаивается слишком яростных НКОшников: «У вас тут плохо, и там плохо, и здесь бардак – разберитесь уже!». Поэтому чиновники осторожничают, чтобы не нарваться на буйных, но, когда понимают, что перед ними нормальная НКО, спокойная, понимающая, сотрудничающая, открытая – дальше становится легко. Они обращаются к нам, вот как я рассказала в примере с печкой.

– Прости, пожалуйста, Света, но нет ли у тебя ощущения, что государство просто скидывает свои проблемы на НКО?

– Какие это свои проблемы? Это наши проблемы и есть. Так-то государство – это мы.

– Так да не так. У тебя, например, нет возможности голосовать за принятие госбюджета и распределять деньги между статьями.

– Да и у них нет! Кто из чиновников, которые работают на местах, имеет влияние на распределение бюджета? Глава областной комиссии по соцзащите? Им также указания спустили сверху, а денег «на реализацию плана мероприятий» – не дали. У чиновников в службах сопровождения семей зарплаты по 16 тысяч рублей, меньше, чем в иных НКО.

Отщипните нам малыша, самого маленького и хорошенького

– Сколько детей сейчас «в системе»?

– Пять лет назад было больше 50 000, сейчас чуть меньше 30 000.

– Демографическая яма?

– Не такая уж прям ямища. Просто кого-то забрали, от кого-то не отказались. Сейчас в детских домах остались в основном подростки и очень много детей с ограниченными возможностями здоровья (ОВЗ).

– С настоящими ОВЗ или на бумаге? Одно время были все эти диагнозы, которые потом не подтверждались, снимали их через год жизни в семье.

– Настоящие, увы, настоящие. Свою приемную дочь Олю я забрала неходячую, не говорящую. Ей было 5 лет, диагноз ДЦП. Сейчас она и ходит, и говорит. Конечно, ДЦП никуда не делось, но она живет прекрасной жизнью, ходит в театральный кружок. Останься она в детском доме – она бы не встала. Так что в системе много детей с ОВЗ, чье состояние усугубляется, потому что ими никто не занимается.

– Еще слышала, что братьев и сестер нельзя разлучать и нужно усыновлять разом всех. Так?

– Даже не обязательно усыновлять всех, но надо получить согласие старших на усыновление младших детей. Часто дети сами говорят, что не хотят расставаться, там остаются «паровозы». Если кандидаты придут и скажут: «Мы вот этих всех не хотим, а малыша нам отщипните одного, самого маленького и хорошенького». Тоже неправильно. Но с другой стороны – их, например, восемь человек.

– И что делать в таком случае?

– Мне очень нравится опыт Молдовы. Они находят несколько приемных семей, которые живут рядом, и между этими семьями делят этих детей. У всех семья своя и детей не разлучили, и не такая большая нагрузка на одну семью, и поддержка сообщества. Вот она, классная схема. Мы бы тоже так могли сделать, у нас есть семьи, которые готовы были бы такое провернуть.

Мы сейчас стали намного лучше, как общество

– Короче, я тебя слушаю и понимаю, что пора переходить к вопросу — как ты вообще со всем этим справляешься? И свои приемные, и все эти судьбы в фонде, чиновники, печки, которые ремонтируешь, а они ломаются…

– Буду выступать как амбассадор движения справляющихся. Справленец (смеется).

– Ты еще и собаку взяла!

– Двоих. Держусь, чтобы третью не взять.

– Поделись секретом.

– Нет никакого секрета. Мне повезло со стартовыми условиями – моя мама меня всегда поддерживает. Поэтому я выросла в базовой уверенности, что со мной все ОК. Мне кажется, это самое главное для человека – понимать, что с ним все в порядке. Лично с ним все в порядке. Если что-то не получилось, то это не я плохая или все ужасно, а просто так вышло, попробуем по-другому. Вот такой фундамент дает мне устойчивость.

Смирение – это не думать о себе хуже, а думать о себе реже

– Из того, что ты рассказываешь, напрашивается вывод: как деструктивные семьи воспроизводят деструктивные отношения, так и хорошие семьи порождают хорошие семьи в следующих поколениях.

– Мне кажется, из поколения в поколение становится лучше. Мы сейчас стали намного лучше, как общество. Мы не бьём детей. А если кто-то и бьёт, остальные смотрят неодобрительно и считают это ненормальным. Открути на 50 лет назад – было совсем другое отношение. Даже если медленно, всё меняется в лучшую сторону.

– Это в тебе оптимизм твоей мамы говорит.

– Не без того. Просто из-за соцсетей и интернета мы стали больше видеть, как живут другие. Но объективно мы как люди, как личности развиваемся и становимся лучше. А ещё, кстати, о секретиках — кажется, мне удаётся отказаться от своеволия.

– Своеволия?

— Это когда я хочу, чтобы другие делали то, что я хочу, а не то, что они сами хотят. Чтобы говорили и думали то, что я хочу. Я не причиняю помощь, не говорю: «Я же тебе добра желаю!» Понятно, я детям ставлю границы, но, например, старшая моя Полина осталась на второй год в девятом классе. Сказала, что не будет с репетитором заниматься. Имела право. Потом посидела ещё год в девятом, поняла последствия и согласилась на репетитора. Поступила в колледж, и всё хорошо.

– А как же «Я тебе говорила»?

– Я сказала: «Полина, не переживай. У каждого бывают такие решения, когда мы получаем не тот результат, который хотели. У меня тоже в жизни было много такого». Понимаешь, можно исходить из желаемости, а можно — из реальности. Если из желаемости, мы действуем в парадигме «Должно быть так, как я хочу» и страшно расстраиваемся и страдаем, если это не так. А из реальности я говорю: «Ну, окей. Сейчас вот так. Что можно с этим сделать?» Как в «Маленьком принце»: «Если я прикажу какому-нибудь генералу порхать бабочкой с цветка на цветок, и генерал не выполнит приказа, кто будет в этом виноват – он или я?» А ещё я где-то пару лет назад прочитала прекрасную фразу: «Смирение – это не думать о себе хуже, а думать о себе реже».

– Реже, но не забывать! Ты вот как отдыхаешь?

– Театр! Это мой ресурс. Я вообще стараюсь отдыхать, не дожидаясь усталости. Поэтому у меня театр как отдых расписан в календаре на несколько месяцев вперед.

– Напоследок, есть ли у тебя обращение для наших читателей? Используй трибуну.

– Любите друг друга и забирайте детей из детских домов.