Юрий Никулин умел смешить так, что люди плакали от смеха: с ранней юности актер знал, что юмор дает силы даже в самые страшные моменты, когда, кажется, уже нет надежды и непонятно, будешь ли жив через минуту.
Он стал гениальным актером, лучшим клоуном страны, а до этого прошел две войны, потерял десятки друзей, чуть не лишился ног, зрения, пережил страшный голод во время блокады Ленинграда.
Его призвали в 1939 году, едва будущему гениальному комику исполнилось 17 лет: уже шла Финская война, а худющий, почти метр восемьдесят ростом Никулин лишь веселил сослуживцев. Шинель висела на нем мешком, а ноги, как карандаши в стакане, болтались в голенищах сапог – военные называли его «глиста в обмороке». Он не обижался, а хохотал вместе со всеми.
В бронетанковые войска Юрия Владимировичка не взяли из-за роста, отправили в артиллерию. Весной 1941 он уже готовится к демобилизации, но тут – новая война. На фронте Никулин пробыл в общей сложности 7 лет. «Смешное и трагическое – две сестры, сопровождающие нас по жизни. Вспоминая все веселое и все грустное, что было в эти трудные годы – второго больше, но первое дольше сохраняется в памяти… Самое страшное, когда на тебя идут танки и ты ничего не можешь сделать, когда жив, а друзья нет», – писал Никулин в мемуарах.
«Товарищи военные, правду говорят, что война началась?»
Незадолго до нападения фашистов один из сослуживцев за пятнадцать рублей сколотил Никулину чемоданчик из фанеры, покрасил в черный цвет, а внутрь приклеил фото футболистов московской команды «Динамо». С этим чемоданчиком молодой человек должен был вскоре вернуться в столицу к семье, но у судьбы были совсем иные планы.
Жизнь шла своим чередом. Их часть стояла под Сестрорецком, примерно в 35 километрах от Ленинграда. В ночь на 22 июня нарушилась связь с командованием дивизиона. Тишина, никаких новостей. До пяти утра занимались проверкой… после спокойно позавтракали, по случаю выходного дня взяли бидон и пошли на станцию за пивом.
По дороге их остановил старичок: «Товарищи военные, правду говорят, что война началась?». Потом тоже самое спросил еще один прохожий. Бойцы не поверили услышанному.
Позже Никулин будет вспоминать листовки, которые раскидывали фашисты: «Утверждали, что в одно прекрасное утро войдут в Ленинград без единого выстрела, потому что у защитников не будет сил поднять винтовки… Кольцо блокады замыкалось постепенно. Казалось, что голод наступил внезапно. После войны, читая книгу с подробным описанием блокады Ленинграда, я был потрясен, как мало мы знали о том, что происходило в действительности».
«В Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой»
Какое-то время армия снабжалась хорошо, о голоде военные узнали, когда к ним пришла женщина и спросила, нет ли остатков еды. Дали ей полбуханки хлеба, а она взяла его в руки и заплакала, а потом долго благодарила.
Вскоре началась экономия. Сначала убрали второе на обед, а вскоре в паек входило всего 300 грамм хлеба: половину часто заменяли на сухарь, вторую додавали тяжелым, липким и сырым, как мыло хлебом, в котором муки почти не было, да и пекли не по рецепту, а как получится. Кто-то делил паек на весь день, Никулин съедал сразу.
В Ленинграде на Советском проспекте жили родственники – мамина двоюродная сестра с семьей. Юрий Владимирович заезжал к ним, когда был в увольнении. В блокаду, попав в город по заданию командования, не мог не зайти.
В его воспоминаниях город остался таким: «Трамваи застыли. Дома покрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В городе не работали канализация и водопровод. Всюду огромные сугробы. Между ними маленькие тропинки. По ним медленно, инстинктивно экономя движения, ходят люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с трудом тащат санки с водой, дровами. Порой везли трупы, завернутые в простыни. Часто мертвые тела лежали прямо на улицах, и это никого не удивляло…в Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой».
Никулин с трудом добрался до дома тети. Долго стучал в дверь, открыла бабушка Леля, которую он едва узнал: «Высохшая, с огромными печальными глазами, озябшими руками, с трудом признала меня». У него в сумке было немного сухого гороха, отдал ей: «Я его долго буду есть», – сказала старушка чуть слышно. После поделилась, что сестра матери успела эвакуироваться, дядя умер от голода, а троюродного брата Бориса убили под Ленинградом. Через месяц не стало и Лели.
Ослепли почти все
Первая блокадная зима стала самой страшной – температура опускалась до минус 35 градусов, из-за чего голод ощущался еще острее. Все вокруг думали и говорили только еде. Мечтали не о куске мяса, а о мягком батоне за рубль сорок и конфетах «подушечка».
Чтобы согреться, надевали все, что только могли: теплое белье, по две пары портянок, тулупы, валенки. Но все равно трясло от холода… Никулин замерзал быстрее остальных – еще в Финскую войну обморозил ноги: несколько часов на санках тащил тяжелые катушки с телефонным кабелем, чтобы протянуть линию связи от батареи до наблюдательного пункта. Два километра то по льду, то по колено в снегу в мороз минус тридцать. Устал так, что присел отдохнуть и заснул. На удачу мимо проезжали пограничники на аэросанях. Когда Никулина разбудили, тот не мог встать, ноги были словно чужие. Его доставили в батарею, разули, а ступни все опухшие, красные – обморожение. Отлежался в землянке, все прошло, но после этого стал быстро замерзать даже при легком морозе.
Зима в Ленингаде закончилась… Но легче не становилось, начались цинга и куриная слепота: из-за плохого питания нарушилось зрение, с наступлением сумерек многие видели настолько плохо, что еле различали границу между небом и землей. Во всей батарее этот недуг минул всего нескольких человек, они становились поводырями для остальных: выстраивали и вели на ужин, после обратно по землянкам. С восходом солнца зрение возвращалось.
Пытались лечиться народными средствами, например, отваром из сосновых игл. Не помогало. Зрение стало возвращаться только когда выдали бутылку рыбьего жира, и все бойцы стали принимать его утром и вечером.
«Выносите Никулина!»
«Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало… когда на моих глазах гибли товарищи, говорил себе: «Ведь это же мог быть и я», – писал Никулин в мемуарах.
Мама часто повторяла, что ее Юра родился в рубашке: и действительно какие-то случайности постоянно спасали ему жизнь. Весной 1943 года подхватил воспаление легких, и его отправили в ленинградский госпиталь. После выписки до дивизиона так и не доехал, вышел подышать свежим воздухом и услышал, как летит снаряд… больше ничего не помнил – очнулся контуженный в санчасти.
После выздоровления Никулина отправили служить в разведывательный батальон. Как-то шел обстрел, все по окопам, рвутся снаряды, а недалеко от него сослуживец кричит: «Юра, иди ко мне. У меня курево есть». Через несколько секунд рвануло ровно в том месте откуда прибежал Никулин: «Какое счастье, что Бороздинов позвал меня!».
Пережить ужас войны Никулину, как и всем бойцам, помогал юмор. Однажды Юрий Владимирович поспорил с кем-то из сослуживцев, кто расскажет больше анекдотов. «Битву» начали сразу после отбоя в 11 часов, будущий актер травил анекдоты до пяти утра.
В другой раз была весна, оттепель, грязь, сыро, несколько ночей без сна, все устали, промокли. Нашли пустой немецкий блиндаж, силы были только на перекус. Достали сухие пайки: колбаса, сухари, сахар… сидят едят и видят, как спокойно совсем рядом идет мышь, потом бесцеремонно прыгает на стол, поднимается на задние лапы и начинает, как собака, просить еду. Никулин протянул кусок, та жует и не уходит. Все в ступоре смотрят, один из бойцов замахнулся на нее автоматом. «Вась, не надо», – сказал Никулин. «Мышь-то немецкая», – возмутился тот в ответ. «Не, наша она, ленинградская. Что, ее из Германии привезли? Посмотри на ее лицо!». Все расхохотались.
Мышка осталась жива, а бойцы уснули кто где место нашел. Утром началась бомбежка, Никулин ничего не слышал, потому что спал крепчайшим сном. «Выносите Никулина!», – крикнул командир. Тот ругался, заявляя, что пусть себе стреляют, а он хочет спать. Его буквально выволокли. И только все выбежали из блиндажа, как тот взлетел на воздух.
«Ты у нас самый веселый»
В один прекрасный день Никулина вызвал к себе командир: «Ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй самодеятельность».
Никулин с радостью взялся за дело. Набрал способных сослуживцев, сам стал организатором и конферансье, пел, придумал несколько реприз и веселил клоунадой.
В одной из парикмахерских Никулин нашел рыжую косу – она стала париком, для грима взяли помаду у телефонисток и уголь, раздобыл шаровары, одолжил у старшины самые большие ботинки 46 размера. В дуэте с ним на сцену выходил шутить Ефим Лейбович, на котором был фрак и цилиндр.
«В те дни немало говорилось об открытии ученых по расщеплению атомного ядра. На эту тему мы придумали репризу. Я появлялся на сцене в своем диком костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это «что-то», бил по нему молотком. Стул разлетался на куски. Вбегал партнер и спрашивал: «Что ты здесь делаешь?» Я отвечал совершенно серьезно: «Расщепляю атом». Зал раскалывался от смеха. До сих пор не могу понять: почему так смеялись?» – вспоминал Никулин.
На концертах всегда был аншлаг. Никулина и компанию просили выступить в других частях, и они буквально стали «разъезжать по гастролям». Так на войне Никулин, чьи родители играли в театре, понял, что хочет стать артистом. Но сначала нужно было дождаться победы.
«Тяжело играть в военных фильмах – как током сразу ударяет»
Победа застала часть, в которой служил Никулин, в Прибалтике. Домой он вернулся лишь в 1946 году. «Я не думал, что меня ждет безысходность, опустошенность… С грустью я узнавал о друзьях и знакомых, не вернувшихся с войны. Из нашего бывшего десятого класса «А» погибло четверо, с нашего двора – двенадцать человек… И все время чувствовал себя виноватым перед родителями погибших. Виноватым в том, что остался жив. Мне казалось, что мое появление делает их горе еще более острым», – признавался Никулин.
После возвращения домой первый месяц ушел на хождение по гостям. А дальше предстояло заново строить жизнь. Юрий Владимирович был уверен, что после армии, успехов в самодеятельности ему будут открыты двери всех театральных вузов. Но в приемных комиссиях говорили примерно одно и тоже: «В вас что-то есть, но для кино вы не годитесь… Не тот профиль».
Но опускать руки нельзя было, равно как и ждать еще год до нового набора – хотя бы только для того, чтобы иметь продовольственную карточку и не быть иждивенцем. На пару с отцом они любили разгадывать кроссворды в газете и однажды увидели объявление о наборе в студию разговорных жанров и клоунады при Московском цирке на Цветном бульваре. Почему бы не попробовать?
Мама не поддержала, а отец наоборот сказал, что в цирке в отличии от кино и театра, у артиста больше свободы, есть возможность экспериментировать. Поступить в студию тоже было непросто, но из 800 кандидатов Никулин вошел в число 18 лучших. Вместе с учебой получил продовольственные карточки, стипендию в 500 рублей – гигантские по тем временам деньги. Даже в крупных вузах платили меньше, но стране после войны, в которой бушевал массовый голод, нужно было отвлечься, поэтому денег на цирк не жалели.
С кино все тоже сложилось, хоть и не сразу. Много лет спустя Никулина пригласили сыграть в эпизоде фильма Эльдара Рязанова «Девушка с гитарой». Увидев себя на экране, Юрий Владимирович расстроился: «Гнусавый кретин с плохой дикцией, в кедах и с чемоданчиком в руках». Зато у Леонида Гайдая не было вопросов: «Все, Балбеса искать больше не нужно!», – сказал он, увидев Никулина пробах.
Комедийные роли получались у него легко, а на съемочных площадках фильмов о войне возвращались самые болезненные воспоминания: «Тяжело играть в военных фильмах – как током сразу ударяет… Война — трудная тема. Вернее, не тема. Жизнь. На съемках фильма «Они сражались за Родину» даже запах вспомнил… Это самое страшное, когда люди убивают людей», – признавался Юрий Никулин в интервью.
До конца жизни он помнил о главном – о том, ради чего стоило сражаться, терпеть военные тяготы, видеть гибель товарищей. Не известность, не деньги, не успех и кинонаграды – самым ценным для него всегда оставалась семья и любимая супруга Татьяна, с которой они прожили 47 лет. Актер признавался: «Счастье – это очень просто. Утром встаю. Мы с женой пьем кофе. Завтракаем. И я иду на работу в цирк. Потом работаю в цирке. Вечером возвращаюсь домой. Мы с женой ужинаем. Пьем чай. И я иду спать».
Источники:
Юрий Никулин «Почти серьезно…»
Иева Пожарская «Юрий Никулин»
