На концерт группы «Пикник» 22 марта 2024 года в «Крокус сити холле» Максим Вербенин пошел вместе со своей девушкой Наташей. Молодой человек передвигался на инвалидной коляске, у него диагноз СМА III типа.
После того, как раздались выстрелы, Максим с Наташей рванули к сцене, как и остальные зрители, но все выходы были заняты террористами. Целью боевиков было не просто расстрелять как можно больше людей: они планировали загнать всех в зрительный зал и сжечь.
В «Крокусе» достаточно пандусов, но даже по мировым стандартам пандусов на сцену не предусмотрено. Они могли спастись, но Максим видел зрителей в панике и понимал, что пока Наташа будет его поднимать на коляске, многих могут убить, потому отъехал от лестницы. Развернулся спиной к террористам, заслонив собой любимую девушку и других людей, и тогда нападавшие выстрелили ему в спину. Наташа смогла спастись, хотя обгорела во время пожара.
Сразу после трагедии родственников вызывали на опознание. Все происходило очень щадяще: каждому назначали свое время, людей встречали психологи и священники. Тел или их фрагментов не предъявляли – опознание проходило по фотографиям. Мама Максима, журналист Елена Вербенина, не узнала никого. В этом случае у родственников брали образец ДНК, защечную слюну – это могло бы помочь в дальнейших поисках и идентификации останков.
Останки Максима удалось чудом обнаружить и идентифицировать лишь спустя полтора года после трагедии. Их нашли лишь в августе 2025 года, а захоронили 22 февраля 2026 года, ровно за месяц до очередной годовщины. Мы поговорили с Еленой Вербениной о том, как прощание с сыном стало возможным, и том, через что за эти почти два года пришлось пройти семье Максима. Ее рассказ записан от первого лица.
«Куртка есть – отдайте сына»
Я очень хорошо помню тот день. Прошло уже столько времени, а этот эпизод стоит отдельно, как будто в стеклянной колбе.
Через несколько дней после теракта мне позвонили и сказали, что нужно приехать и забрать вещи. Вещи погибших хранились отдельно – те самые, которые люди сдали в гардероб перед концертом. Мне вынесли куртку, я сразу ее узнала. Цвет, молния, рукава – все родное. Я помню, как он в ней выходил из дома, как поправляла ему воротник.
Куртка была здесь. А сына не было. Этот момент, наверное, один из самых страшных в моей жизни. Значит, он пришел, разделся, повесил ее на номерок. Он был жив в тот момент. А дальше – пустота. Это был не крик даже, какой-то звук изнутри, который невозможно сдержать. Кажется, я повторяла одно и то же про себя: «Отдайте сына. Куртка есть – отдайте сына». Взяла куртку в руки, прижала ее к себе, как будто это он.
И вот тогда я впервые физически почувствовала, что его нет. Не абстрактно, не «по документам», не «по словам». А телом. Руками. Через пустоту внутри этой куртки. Это очень странное ощущение – держать вещь человека и понимать, что человек в эту вещь никогда больше не вернется.
«Шансов нет»
Я долго держалась за надежду так, как тонущий за щепку. Пока не нашли тело – значит, жив. Пока нет результатов теста ДНК – значит, может быть, в больнице. Может быть, без сознания. Может быть, потерял документы. Может быть, просто не могут связаться. Эти «может быть» были моим воздухом.
Хотя девушка Максима еще в первый день, когда звонила из скорой, прокричала мне в трубку: «Лена… шансов нет. Максима убили, а меня везут с сильными ожогами в Склифосовского». Я благодарна ей за эту честность. Но я все равно верила в тот момент, что, может быть, он жив. Хотя умом все понимала.
Свидетельство о смерти выдали уже глубокой осенью, в нем было указано, что Максим умер – не погиб, а почему-то умер… 18 октября. Как мне объяснили, в случае, если тело не найдено, человек через какое-то время признается умершим. С 22 марта прошло семь месяцев без четырех дней.
В первые месяцы после трагедии я боялась только одного – увидеть его. Это может показаться странным: мать, которая потеряла сына, обычно хочет проститься, прикоснуться, еще раз поцеловать. А я боялась. Я знала, что если увижу его тело, то просто не выдержу. Моя психика и так держалась на нитке. Я существовала по принципу «дожить до вечера».
Когда мне сказали, что ничего не найдено, в этой страшной новости было странное облегчение. Значит, не будет опознания, того последнего удара по глазам и по сердцу. Значит, Максим останется живым – с улыбкой, с голосом. Я держалась за этот образ как за спасательный круг. Не хотела, чтобы память о еём была разрушена картинкой боли.
Иногда люди спрашивают: вам не было тяжело, что не было тела, не было могилы? Тяжело было все. Но тогда, в первые месяцы, мне действительно было проще не видеть. Жить в неопределенности, чем встретиться с физической окончательностью.
Я понимала умом, что по-человечески, по-православному должно быть захоронение. Земное – земле. Но сердце и психика в тот момент не выдержали бы. И только сейчас, спустя время, могу честно сказать: если бы мне сегодня дали возможность увидеть его, пусть даже останки, я бы не испугалась. Я так соскучилась по нему, что обняла бы в любом состоянии.
«Мы его нашли»
…Это был обычный летний день. Насколько вообще может быть обычным день у матери, потерявшей сына.
Телефон зазвонил неожиданно. Я всегда вздрагиваю от незнакомых номеров – с тех самых пор. Голос следователя я узнала сразу. Он сказал, что есть информация. И потом, после паузы, произнес:
– Мы его нашли.
Внутри как будто все замерло.
– Что нашли? – спросила я.
Он сказал: останки. Обнаружены хорошо сохранившиеся фрагменты. Он говорил, что не может объяснить, как именно это случилось. Что это было обнаружено случайно при повторной работе с материалами. Что он сам не до конца понимает, почему именно сейчас.
Я слушала, и в голове стояла тишина. Я не знала, радоваться ли этому слову «нашли» или бояться его. Потому что «нашли» – это точка. Это конец ожидания. Положила трубку, села. И только потом меня накрыло.
Дальше началась другая история – юридическая.
Для меня было важно, чтобы в документе стояла настоящая дата гибели. Юристы помогали. Это был долгий процесс. Казалось, что даже после смерти человек вынужден заново проходить бюрократический путь. И только в феврале 2026 года мы получили наконец правильное свидетельство. После этого можно было говорить о похоронах.
Шкатулка
День похорон мы выбрали Прощеное воскресенье – 22 февраля. Похороны были камерными. Без прессы, но с его песнями, с большим портретом. С крестом, который поставили на Троекуровском кладбище.
Максима хоронили не так, как хоронят обычно: найденные спустя полтора года фрагменты были уложены в шкатулку, и уже эту шкатулку поставили в гроб. Когда я стояла рядом, мне казалось невозможным совместить в голове эту разницу – прожитую жизнь, его голос, его смех, его музыку – и шкатулку в центре пустого пространства, в котором уместилось все, что осталось от моего сына на земле.
Я скучаю по Максиму постоянно. Это не проходит. Это не «вспомнила – поплакала – отпустило». Нет. Это как будто часть меня вырезали, и я каждый день живу с ощущением ампутации.
Я скучаю по его голосу. По тому, как он говорил: «Мам». По интонации. По его легкой улыбке, когда он что-то придумывал, когда строил планы. По тому, как он пел. По тому, как открывал дверь, по звуку его коляски, по его куртке на вешалке.
Я очень тоскую по тому, чтобы просто обнять его. Ничего не говорить. Просто почувствовать его рядом. И в этой тоске есть что-то живое. Она не дает мне забыть. Она не даёт мне притвориться, что ничего не было.
Чтобы не разрушили гнев и боль
Суд над террористами все еще идет. Следователь звонил, говорил, что я могу присутствовать как потерпевшая. Я сразу честно сказала: что не выдержу. Мне кажется, что если я увижу тех, за решеткой, просто не смогу сдержаться. Не хочу, чтобы гнев и боль разрушили меня еще больше.
Мне рассказывали, что на первых открытых заседаниях в зале буквально поднималась волна ненависти. Процесс сделали закрытым именно потому, что люди не совладали с собой. Верю, что правосудие должно идти своим путем, и молюсь, чтобы просто была справедливость.
Сейчас моя жизнь совсем не похожа на ту, что была раньше. Я не могу сказать, что я вернулась к прежнему ритму, его больше нет. Но я пытаюсь жить. Стала петь в хоре при Преображенском храме в Подмосковье – духовные произведения «Богородица Дево, радуйся», «Ave Verum», другие песнопения. Когда я пою, во мне что-то выравнивается. Как будто дыхание совпадает с чем-то большим, чем я сама.
Пение стало моей ниточкой. Вторая ниточка – кошка. Максим всегда просил завести котенка, а мне казалось, что это лишние хлопоты, шерсть, ответственность. Но после его смерти я вдруг приютила темно-шоколадную кошку. Не знаю, как это произошло. Просто в какой-то момент я поняла, что не могу больше возвращаться в пустой дом. Она приходит. Ложится рядом. Лапками касается лица. И я чувствую, что живая. Я назвала ее Ночь.
«Не для меня придет весна»
У нас с Максимом было свое время, ночь. Мы могли внезапно собраться и поехать в «Вегас», в кино на сеанс в три часа ночи, или заходили в круглосуточные кафе, долго сидели, разговаривали. О музыке, о людях, о Боге, о планах. Иногда – молчали. Ночь не требует слов.
Когда все случилось, для меня день потерял смысл. Ночью я начала ездить в «Крокус». Выходила из машины и шла туда, где он был в последние минуты своей земной жизни. Мне было все равно, кто смотрит. Я могла стоять, плакать, разговаривать с его портретом. Я просила прощения или просто говорила: «Максим, я здесь».
Теперь у меня другой маршрут: сначала кладбище, потом «Крокус». Но ночь все равно остается нашей. Иногда я думаю, что если где-то есть граница между мирами, то ночью она тоньше. И мне легче чувствовать его. Я строю свои отношения с сыном в другом измерении. Через молитву, через музыку.
Когда меня спрашивают о памятнике Максиму, я каждый раз чувствую, как внутри что-то сжимается. Я понимаю, что на это нужно время. Год после похорон должен пройти, все должно устояться. И, честно говоря, мне больно даже думать о деталях – о материалах, размерах, цифрах. Не хочу тяжелую гранитную плиту, холодный, безликий камень. Максим был живой, музыкальный, светлый. Я вижу его в профиль, с микрофоном, когда он поет. Музыка – это было его дыхание.
Однажды, я очень хорошо это помню, это был его концерт – настоящий, со сценой, с микрофоном, а в конце он сказал:
«А на прощание я спою вам одну песню…»
И запел старинный казачий романс:
«Не для меня придет весна,
Не для меня Дон разольется…» Я тогда еще не знала, что эти слова будут звучать как пророчество, что следующей весной его не станет. На похоронах эта песня прозвучала последней, и теперь для меня эта песня – не просто музыка. Это голос моего сына. И я понимаю, что прощание на самом деле не закончено.
