Потеря близкого – одно из самых тяжелых испытаний, выпадающих на долю человека. В такой момент скорбящий особенно нуждается в поддержке, но часто им енно тогда мы теряемся, боясь сказать что-то не то или невольно причинить еще большую боль. О том, как лучше поддержать человека, переживающего утрату – размышления протоиерея Сергия Баранова.
Так, как Бог, не может утешить ни один психолог
Однажды после встречи в Петербурге ко мне подошла женщина и говорит: «Я наблюдала удивительное явление. Человек к вам подходит, вы его обнимаете, и он начинает плакать. А ведь вы ему ничего не сказали». Да! Есть другой язык общения, не в формате слова! Эти слезы и мягкие, и сладкие. И я благодарен Богу за то, что Он дал мне опыт отчаяния.
Когда умирает пожилой родственник – мы понимаем, что это естественный ход жизни. Мы все движемся к этой точке. А когда умирает человек в рассвете сил или ребенок? Внутри все протестует, не соглашается, не справляется с этим. Конечно, есть какие-то средства, которые могут, хоть только отчасти, в какой-то очень небольшой мере, утешить родственников. Но так, как Бог, не может утешить ни один психолог.
Там не обижают детей
Это произошло, когда я был еще молодым священником. Я ехал на отпевание 4-летнего мальчика, которого выкрал и жестоко убил маньяк. Весь город искал ребенка, а он был в подвале соседнего дома. И вот, теперь я должен утешить его родственников, сказать им что-то сокровенное. Мне не хотелось выходить из автомобиля. Что я мог сказать? Я не знал, как не оскорбить чужую боль дежурным словом, заученным, вычитанным.
Что меня спасло? В критической ситуации Господь так выстраивает нашу психосоматику, чтобы не произошло разрыва сердца. Когда я зашел в комнату, папа с мамой были как пьяные. В этой туманности сознания они как бы не в полной мере вмещали себя трагедию. Они сидели как две тени.
Я отпевал, читал, пел – и единственной моей задачей было, чтобы самому вдруг не разрыдаться. А когда я все прочитал, отпел – сказал несколько слов. Не знаю, слышали они меня или нет. Но я сказал: «Ваш ребенок сейчас там, где нет боли, где нет насилия, где нет предательства, злобы. Ваш ребенок прошел страшный порог – но он переступил его, и сейчас он там. Там нет маньяков, там не обижают детей». Это все, что я смог сказать.
Просто положить его голову к себе на колени
В критических ситуациях психологические приемы, какие-то мудрые, глубокие слова, могут быть неэффективны. Когда мы похоронили моего сына и вернулись с кладбища, священники сели вокруг меня и начали что-то говорить. Знаете, мне это так напомнило праведного Иова, который потерял детей, свое состояние, здоровье. И вот сидит он на куче навоза в струпьях, в проказе – и к нему приходят друзья.
Они говорят очень глубокие вещи, но эти слова не укладываются в контекст ситуации. Они учат его довериться промыслу Божию, но не понимают, что он и сам все это знает. Бог попускает ему эти испытания потому, что верит в него, надеется на него. Он знает его сердце. А эти мудрецы сыпят библейской мудростью, но не понимают элементарного. Сейчас Иову настолько больно, что нужно просто положить его голову к себе на колени. И погладить его по голове. Вот единственное, что ты можешь сделать для человека в крайней степени скорби. Все остальное – потом, когда он немножечко придет в себя.
И вот, я слушаю других священников и думаю: «Я сегодня закопал своего сына! Да я и сам 32 года священник! Я вам сам могу такого понарассказывать. Вы не были в моей точке боли, поэтому ваши слова – это всего лишь философия». В момент скорби иногда не нужно говорить, порой это даже противопоказано. Просто побудь рядом. Если ты чувствуешь, что твое нахождение рядом утомляет, побудь на дистанции. Но все равно побудь.
Бог не мстит
Кто-то скажет: христианин не может, не имеет права отчаяться. Но я говорю не о точке невозврата. Я говорю об умеренном отчаянии. Когда Господь подводит к точке отчаяния сознательно и медлит в ответе на твою просьбу хоть немного облегчить страдание. Он сознательно медлит. И иногда человеку, которому больно, Бог кажется жестоким, черствым, равнодушным к нему. Кто-то начинает думать: «Бог мне за что-то мстит. Бог меня не любит. Почему Он медлит?»
Для чего эта точка христианину нужна? Для осознания того, что твоих резервов больше нет. Когда ты начинаешь понимать, что твои резервы очень ограничены, ты перестаешь быть безумным атеистом, самонадеянным оптимистом. Наконец-то ты начинаешь очень сильно нуждаться в Боге. Не как в идее, о которой можно говорить, обсуждать, носить себе, а в Боге, как в Спасителе.
Кто сильнее ждет помощи Бога – человек, у которого аппендицит или человек с четвертой степенью рака? У первого еще есть надежда на себя, на врачей. А у тех людей, которые знают, что такое отчаяние, в духовной жизни вдруг происходят чрезвычайные события. Боль просто чуть-чуть ослабла – и это уже счастье.
Наполните каждую свою скорбь смыслом
Когда мы хотим утешить близких, достаточно деликатно присутствовать рядом. Дайте место Богу действовать в это время. Дайте Богу действовать через вас. Даже когда уже потребуется слово, постарайтесь дать Богу возможность говорить вашим языком, а не что-то великое изрекать. Я неправильный священник: но иногда бывает так, что я начинаю служить Литургию, и я не знаю, что я буду говорить на проповеди.
Иногда я не знаю даже после чтения Евангелия, что я буду говорить. А иногда я выхожу с крестом на амвон – и тоже все еще не знаю, что буду говорит. Но слово все-таки тоже имеет свою силу. Что бы я сказал тем людям, которые потеряли близкого человека. Не дай Бог, сына или дочь. Я бы сказал, что тяжелее на земле ничего нет, чем хоронить детей. По крайней мере, я не знаю, что на земле тяжелее.
Когда я стал священником, я все знал! Был просто ходячей энциклопедией. И любил исповедовать. Сейчас исповедь для меня – самое тяжелое служение. А тогда – будто не было страха за свое слово. И поэтому я сыпал словами. И вдруг Господь начал учить меня уму-разуму. Приходят ко мне люди, у которых заболел ребенок. А я им: «Да вы же христиане, вы должны верить в Бога! Покоритесь Его воле». Хорошо сказано.
Но разве это я стоял перед дверьми реанимации, за которыми находится трехлетний ребенок? Нет.
В молодости я любил учить: «Ободритесь, смотрите с презрением в глаза смерти». Сейчас я понимаю, что многих этим оскорблял.
Но разве это я лежал в больнице с опухолью? Нет. У меня молодая жена, ребенок, перспективы священства, планы на жизнь. Потом только я начал этих людей понимать. Потому что познал новое состояние: март, солнце, капель, воробьи чирикают – а у меня на душе черная ночь.
И я сам себе говорю: а ты их тогда совсем не понимал! Что ты им говорил, безумец? Да ты должен был обнять их, поцеловать, поплакать с ними немножко. И теперь, если я попадаю в такую ситуацию, я не учу людей, как им жить. Этот тот случай, когда даже добрые слова никто не услышит. Я им просто сочувствую. Я начинаю вместе с ними плакать. Это самое главное, что я могу сделать.
У меня нет обиды на Бога
Меня утешает в скорбях только то, что в них есть смысл. Всегда. Наполните каждую свою скорбь смыслом. Вас унижают – в этом есть смысл. Вас гонят – в этом есть смысл. Вас бьют – в этом есть смысл. Я не говорю, что все как рукой снимет. Будет так же больно. Но боль осмыслится. Будет легче.
За полтора года до смерти у моего Кирюши отказали почки. И мы сделали сложнейшую операцию. Пересадили одновременно почку и поджелудочную. Мы так этого ждали. Нам это так трудно далось. Сложнейшая операция прошла хорошо. И вдруг на восьмой день мне звонит сын: «У меня началось отторжение». Мой сын. Молодой человек, у которого семья, ребеночек. Который снимает кино. У которого столько планов! И только появилась надежда.
Он говорит: «Пап, мне сейчас так плохо. Даже молиться не могу». Я говорю: «Сынок, твоя боль, твоя скорбь, даже твое отчаяние – это сейчас и есть твоя молитва. Ты молишься, но по-другому». У нас есть стереотип – что молитва, это обязательно книжечка. Встали, зажгли лампадку и что-то говорим. Но молитва может быть и криком боли, и стоном. Она может быть даже хрипом. И это тоже молитва. А тогда, перед тем, как уйти, сын сказал мне драгоценные слова: «Пап, у меня нет обиды на Бога». Сынок умер верующим – это меня так утешает…
Мой духовник рассказал такую историю: в Орской области в тридцатые годы, когда шли репрессии, вывели за поселок священника и двух его сыновей на расстрел. И говорят: «Кого первого убивать?» Отец говорит: «Сначала сыновей». Пока их убивали, он молился. Когда родители переживают своих детей, они могут проводить их с молитвой. Иногда говорят про кого-то: «За него и помолиться некому». Это страшно. А кто помолится, как не мама с папой?
Я сам отпевал сына. Вот стоит гроб, а я в алтаре начинаю Литургию. Ко мне приехали священники, и я вдруг им говорю: «Батюшки, простите, не обижайтесь, я хочу все сделать сам. Вы просто стойте и молитесь со мной, я все сам хочу отслужить». И мне один священник, который тоже когда-то хоронил сына, говорит: «Отец Сергий, не надо, ты не сможешь, ты сейчас заплачешь». Я говорю: «Ну, если заплачу, подхватите тогда».
Я все смог, отслужил до последнего «аминь». И у меня была очень теплая Литургия, очень трогательная, без вопросов «как же так, почему именно сейчас». Вообще без вопросов, только «Иисусе Сладчайший, слава Тебе». И все, больше ничего.
Статья подготовлена по материалам встречи с протоиереем Сергием Барановым, которую провел 15.02.2026 г. в культурном центре «Фавор» Синодальный отдел по благотворительности Русской Православной Церкви.
Коллажи Оксаны РОМАНОВОЙ
