Одной из главных книг советского детства на протяжении десятилетий оставалась сказка Алексея Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Буратино был симпатичным и понятным всякому ребенку персонажем – порывистым и увлекающимся неслухом, склонным к безделью и бродяжничеству, отрицающим дисциплину, гигиену и образование, но в целом вполне добрым, веселым и обаятельным. По книге дважды снимались фильмы и один раз – мультик, ставились спектакли, Буратино и его свита воплощались в виде кукол, вели детские телепередачи и праздники, рекламировали товары, их косплеили на каждом новогоднем маскараде – словом, Буратино вошел в жизнь советского ребенка как родной, и не было, наверное, в СССР человека, не знавшего, кто это такой.
А вот о том, что у советского Буратино был прототип – причем тоже литературный персонаж – долгое время в нашей стране мало кто знал. Хотя сам Толстой в предисловии к сказке написал:
«Когда я был маленький – очень, очень давно, – я читал одну книжку: она называлась «Пиноккио, или Похождения деревянной куклы» (деревянная кукла по-итальянски – буратино). Я часто рассказывал моим товарищам, девочкам и мальчикам, занимательные приключения Буратино. Но так как книжка потерялась, то я рассказывал каждый раз по-разному, выдумывал такие похождения, каких в книге совсем и не было».
Звучит правдоподобно и невинно, но с некоторой оговоркой: Алексей Николаевич вряд ли мог прочесть «Пиноккио» ребенком. Они со сказкой почти ровесники: «Пиноккио» начали печатать в 1881 году, Толстой родился в 1883. Но итальянским Алексей Николаевич не владел, да и на других иностранных языках, похоже, свободно не читал и во взрослом возрасте, в эмиграции ему часто переводила жена, а на русском «Пиноккио» впервые вышел только в 1902 году, когда Толстому уже исполнилось девятнадцать.
По всей вероятности, Алексей Николаевич познакомился с деревянным мальчиком много позже – уже в эмиграции, в Берлине, читая подстрочники переводчицы Нины Петровской. В тот раз он выступил соавтором перевода. В 1924-м в берлинском издательстве «Накануне» вышла книга: «Приключения Пиноккио. Перевод с итальянского Н.Петровской; переделал и обработал Алексей Толстой».
А позже, уже в СССР, он переписал сказку более основательно, приспособив ее к запросам советской дидактики 1930-х годов и материалистическому мировоззрению.
Но память об истинном создателе деревянного мальчишки Толстой все-таки сохранил. Он дал его имя тому, кто вырезал Буратино из полена и на последние деньги купил ему азбуку – Папе Карло.
Папа Карло Коллоди
Его звали Карло Лоренцини. Он родился во Флоренции 24 ноября 1826 года, и родители, очевидно, хотели видеть его священником, потому что образование он получил в семинарии. Но священником не стал – работал в книжном магазине, потом стал журналистом, театральным критиком, автором хлестких фельетонов и даже писателем. Он выпустил иронический «Роман в паровозе», взяв в качестве псевдонима название горной деревни, откуда была родом его мать, – Коллоди. Судя по всему, он вообще писал все, что пишется, легко меняя жанры ради заработка – однажды по заказу издателя перевел на итальянский сказки Шарля Перро.
К началу 1880-х Лоренцини, очевидно, оказался в личностном кризисе. Ему было 54, и это был сложившийся человек, возможно – не самый приятный: умный, едкий, несколько циничный, убежденный холостяк, не имевший детей и скептически относящийся к педагогическим изысканиям.
К тому же, как многие творческие люди его времени, он страдал игроманией и постоянно проигрывал серьезные суммы то за карточным столом, то на тотализаторе. В 1881 году он влез в долги настолько, что впереди настойчиво замаячила долговая тюрьма.
Но тут – какая удача! – его друг Фердинандо Мартини открывает во Флоренции собственную «Детскую газету». Лоренцини, как уже было сказано, ничего не смыслит ни в каких детях, но адреналин в крови и опыт с переводом Перро подсказывают ему путь спасения.
Петля для куклы
Очень спешно – возможно, за ночь, возможно, на коленке – он набрасывает несколько первых страниц под рабочим названием «История одной марионетки» и отправляет товарищу, сопроводив текст словами: «Посылаю тебе эту ребяческую чушь. Делай с ней что хочешь. Но если ты напечатаешь ее, заплати мне как следует, чтобы у меня появилось желание продолжить».
В тот момент, злой на весь свет и на себя самого, он и не думал создавать великую притчу о преображении души. Он планировал коротенький остросюжетный сериал про деревянного паяца, наделенного всем тем, что сам автор ненавидел в людях – глупостью, эгоизмом, ленью и неблагодарностью, – и намеревался от души наказать эти грехи, уничтожив деревянного негодяя в назидание кожаным.
И в 1881 году в «Детской газете» вышли первые 15 глав совсем не детской книги. Мало кто из авторов взрослых книг бывал так безжалостен к своим героям, как был безжалостен Лоренцини-Коллоди. Дурачок Пиноккио сжигает себе ноги на жаровне, убивает молотком Сверчка, продает букварь, купленный добрым отцом на последние гроши, и попадает в лапы Лисы и Кота, которые вешают безмозглую деревяшку на дереве. Не за ноги. По-настоящему. Вот, детки, что будет с каждым, кто не захочет стать человеком.
Детки, увлекшиеся было приключениями Пиноккио, пришли в ужас. Они завалили редакцию письмами, где слезно умоляли вернуть Пиноккио к жизни. Вероятно, Коллоди и сам был не против воскресить своего балбеса – гонорары лишними не бывают. Но вместо того, чтобы просто простить ему былые грехи, он заставил своего героя каяться в муках.
Во второй части направление сюжета заметно изменилось. Злая сказка превратилась в христианскую аллегорию падения, покаяния, искупления и духовного перерождения, построенную на библейских архетипах.
Девочка с голубыми волосами, лишь мелькнувшая в первой части, во второй становится одним из главных действующих лиц – Феей, за сказочным обликом которой без труда узнается образ Девы Марии. Голубые волосы, появившиеся то ли по странному капризу автора, то ли как символ потусторонней природы их обладательницы, внезапно обретают новый смысл, превращаясь в понятный христианину знак: синий в христианский символике – цвет нравственной чистоты, духовности и Богородицы. На иконах Она, как правило, в покрывале синего цвета, который много веков оставался самым драгоценным, ибо до расцвета науки химии добывался из лазурита, который везли в Европу из Афганистана. Этот ультрамарин живет на древних храмовых фресках даже тогда, когда померкнут и выгорят все остальные краски. Фея спасает Пиноккио, как небесная Заступница – грешника.
Чтобы выздороветь после виселицы (!), Пиноккио приходится пить горькое лекарство. Мальчики, даже деревянные, не очень верят в такое лечение, но четыре черных кролика гробовщика убеждают его принять спасительную горечь, как принимает покаяние и Божественную волю грешник, думающий о смерти.
Хорошо знакомые нам по «Золотому ключику» Кот и Лиса – из обычных разбойников превращаются в натуральных бесов, искушающих доверчивого грешника богатством (денежным деревом на Поле Чудес). И автор наглядно показывает – запоминайте, ребятишки, что будет, если искушению поддаться.
Пиноккио не выдерживает этого искушения, не выдерживает и следующего – вновь идет на поводу у низменных желаний и собирается украсть виноград. Но он даже не успевает этого сделать, как его вновь настигает кара – осерчавший владелец винограда сажает его на цепь вместо сторожевого пса. И только тогда, когда ему удается противостоять искушению и проявить верность, его отпускают на волю, и это становится его первым шагом к исправлению.
Затем путь спасения заводит его на Остров Трудолюбивых Пчел – прообраз праведной христианской общины, где он соглашается оказать помощь – принести воды. И Фея, умершая было «от огорчения» (а все из-за тебя, Пиноккио!), воскресает.
Очень ярким сюжетным поворотом становится побег Пиноккио в Страну Игрушек. По наущению такого же недалекого, как он сам, дружочка Фитиля Пиноккио, находящийся в шаге от окончательного исправления и воздаяния, бросает все и удирает в страну, где нет школ и никаких обязательств, одно только безудержное веселье. Интересно, что так в глазах автора, видимо, выглядит версия Содома и Гоморры, мира плотских удовольствий и бездуховности.
Ослы и левиафаны
Не знаю, у кого как, но у меня лично в детстве мороз шел по коже от плачущих осликов, влекущих повозку под кнутом жестокого возницы. Тут никаких объяснений про сатану, погоняющего души грешников в ад, не нужно – инфернальная суть образа ощущается интуитивно. И конечно, падкий на развлечения Пиноккио превращается в одного из таких ослов, чтобы корчиться под ударами бича, развлекая в цирке таких же бездельников. Уф.
А самая узнаваемая христианская аналогия – это, конечно, история о том, как деревянный ребенок оказывается в чреве Акулы. Это почти буквальная калька с истории Ионы и кита, история полного сошествия в ад. Но в отличие от библейского пророка, Пиноккио спасся не только сам. Во тьме акульего желудка он обнаруживает собственно отца! У Коллоди резчик, создавший себе деревянного сына, зовется Джеппетто. Этот Джеппетто не молод, к тому же он сидит в акульем желудке уже два года и страшно ослабел, но главное – он не умеет плавать, так что из акульего чрева ему не спастись. И в порыве раскаяния и сыновней любви Пиноккио спасает отца на собственной спине.
Тут бы и закончить, герой все понял, раскаялся, перестал быть безжалостным эгоистом. Не так уж и мало для детской сказки.
Но кровожадному Папе Карло Коллоди этого было мало (а может, договор с издателем требовал дополнительных строк).
Он отправил Пиноккио наниматься на работу к огороднику, у которого умирает изможденный от тяжкой работы осел – а осел этот никто иной, как нераскаявшийся и потому не вернувший себе человеческий облик Фитиль. Он испускает последний вздох на руках Пиноккио.
Пиноккио вместо осла с утра до ночи крутит тяжелый ворот, и награда за этот в полном смысле нечеловеческий труд – стакан молока, да и тот не для Пиноккио, а для больного Джеппетто. Деревянный мальчик учится плести корзины, чтобы скопить немного денег, вечерами при свете одинокой свечи настойчиво овладевает знаниями. А едва ему тяжким трудом удается скопить жалкие 40 су, оказывается, что Фея тоже больна (все больны, все при смерти в этой печальной и страшной сказке), и все свои богатства он отдает на лечение ей. Просто покаяться – недостаточно, надо заслужить, заработать прощение добрыми делами и самоотвержением. И только после этого деревянный мальчик, пройдя все испытания, раскаявшись, очистившись и отдав все ради спасения дорогих ему людей, преображается в настоящего живого мальчика – обретает живую душу.
Пиноккио vs Буратино
У Алексея Толстого всего этого, конечно, нет. Мистическая Фея – всего лишь фарфоровая кукла, милая зануда. Никаких акул и ослов. И вообще никаких христианских иносказаний.
Советский Буратино вообще не нуждается в преображении, он с самого начала молодец и молодцом пребудет, побеждая недругов с помощью веселой хитрости, храбрости и поддержки друзей. Вместо грехов и искушений он борется исключительно с внешним и классовым злом – работодателем Карабасом-Барабасом, его подпевалой Дуремаром, псами-полицейскими, а наградой за усилия становится собственный театр, где куклы пляшут без кукловода.
В эту сказку вшита некоторая базовая советская идеология (угнетатель Карабас плохой, голодающий плотник хороший, искусство – в массы!), и, возможно, она хорошо была понятна детям в 1935 году. Но со временем все это как бы перестало иметь значение, просто срослось со сказкой, став частью сказочных обстоятельств.
Буратино оказался совсем новым героем, мало похожим на Пиноккио, но гораздо больше – на живого мальчишку, озорного и непосредственного. Эта сказка никого не заставляла проливать слезы. Она проще, понятней ребенку, имеет более четкую композицию – Толстому, в отличие от Коллоди, не пришлось лихорадочно думать, как продолжить уже полностью завершенный сюжет. Взяв за основу историю, придуманную Коллоди, он создал совершенно другой сказочный мир, даром что сохранил часть старых персонажей и некоторые сюжетные повороты. Этим сказками не о чем спорить и нечего делить.
Но было бы здорово, чтобы российские дети знали не только Буратино. 145 лет спустя после первой публикации Пиноккио все еще есть что рассказать мальчикам и девочкам и есть чему научить.
