20-летний Федор Харченко был знаменитым на весь Советский Союз снайпером Волховского фронта. Он входил в двадцатку самых результативных снайперов Второй мировой войны: Харченко уничтожил 387 фашистов, о его подвигах писали и газеты, и поэты. За скромность, веселый и добрый нрав Федора любили однополчане и военачальники.
Однако был в его биографии и еще один, ставший известным только после войны, удивительный подвиг. Молодой военный смог спасти и сохранить для потомков фрагмент редчайшей фрески с изображением Христа: его он случайно обнаружил и подобрал в разрушенном фашистами древнем храме.
Та церковь
Январь 1944 года. Туманное зимнее солнце низко катится над горизонтом. По неглубоким, извилистым ходам сообщения (специальные фортификационные сооружения, которые строят на поле боя. – Ред.), стараясь не поднимать головы, ползут трое – снайпер Федор Харченко, военный корреспондент Виктор Сытин и неизвестный солдат, от которого в этой истории сохранилось только отчество – Матвеич.
Несмотря на полушубок и маскхалат, Федор двигается пружинисто и быстро, так что военкор Сытин с трудом поспевает за провожатым. За спинами ползущих река Волхов, а за рекой древний Новгород, до освобождения которого остаются считанные дни. Но пока и новгородский Кремль, и находящийся вблизи города Юрьев монастырь заняты врагом, и именно оттуда он ведет огонь по советским позициям. «Каждое утро бьет, – остановившись, чтобы переждать обстрел, говорит Федор. – Считает, что наш командный пункт в той церкви. Всю ее раздолбал, паразит».
«Та церковь» – всемирно известный храм Спаса на Нередице XII века. До начала войны во всей Европе не было средневекового фрескового ансамбля, который сохранился бы лучше. Уникальные росписи отражали целую систему средневековых взглядов на жизнь, а потому изучались в самых знаменитых художественных учреждениях мира. Копиям нередицких фресок, выполненных акварелью художником Мартыновым, рукоплескали на Всемирной выставке искусства в Париже в XIX веке. Храм вдохновлял и притягивал многих.
Спустя несколько лет его планомерное уничтожение будет выдвинуто в качестве обвинения фашизму на Нюрнбергском судебном процессе.
Суровое око в кирпичной пыли
Но сейчас на заснеженном холме возвышаются лишь исковерканные останки храма. Именно в него откомандирован корреспондент Виктор Сытин, чтобы, не дожидаясь полного освобождения Новгорода, оценить состояние памятника и задокументировать разрушения.
В то утро, потрясенные увиденным, Федор Харченко, Виктор Сытин и Матвеич не ограничатся одним лишь осмотром. Именно Харченко придет в голову идея собрать хотя бы частично осколки фресок и положить в укрытие – чудом сохранившуюся нишу в единственной неразрушенной стене храма. В один из походов к нише в руке снайпера появится довольно крупный, шириной с ладонь, кусок внутренней облицовки. С него на бойцов взглянет суровое око, припорошенное кирпичной пылью. Взглянет грустно и, пожалуй, укоризненно, как затем отметит в своей книге воспоминаний «Человек из ночи» Виктор Сытин.
Все участники описанных Сытиным событий, конечно, не могли знать, что это око – очень редкая фреска. Да и некогда было им размышлять, вскоре вновь начался обстрел и не позволил дольше оставаться на Нередице. Но именно тогда, в покрасневших от холода ладонях советского бойца, началось возрождение древнего храма.
Табакерки из золота церковных куполов
Война докатилась до Новгорода в первые же месяцы. Вывозить богатейшую музейную коллекцию начали уже 30 июня, но охватить все сокровища было просто невозможно, потому что город был музеем под открытым небом. Разве можно вывезти куда-то домонгольские храмы и древнейшие монастыри?
Поэтому в первую очередь спасали уникальные предметы из драгоценных металлов, храмовое золото и серебро. Работали в спешке – не хватало людей, упаковочного материала, транспорта. Знаменитые Магдебургские врата из храма Святой Софии и часть колоколов звонницы покинули город лишь за несколько дней до оккупации. Многие памятники вывозили в последнем отбывавшем из города железнодорожном составе, в котором музею выделили всего два вагона.
19 августа, на Преображение, первый снаряд поразил церковь Спаса на Нередице. По трагическому совпадению, это был престольный праздник. В тот же день был оккупирован и сам Новгород.
Началось варварское разграбление оставшихся в городе ценностей. Храмы и исторические здания взрывались ради кирпичей и строительного камня. Из золотой обшивки куполов Святой Софии солдаты мастерили себе табакерки.
Все два с половиной года, что длилась оккупация, на Запад уходили эшелоны с награбленными новгородскими ценностями. Советские солдаты, освободившие город в январе 1944 года, на заснеженном пространстве Кремля увидели выпиленные из памятника «Тысячелетие России» бронзовые фигуры. Часть из них была обвязана соломой – так их готовили к транспортировке на Запад. В том же направлении все эти годы уходили и теплушки, набитые людьми из числа оставшихся горожан и жителей близлежащих деревень, – все они отправлялись на принудительные работы в Германию.
Никто не встречал освободителей
До войны в Новгороде проживали 48 000 человек, но в 1944 году он стал единственным крупным городом, население которого не встречало освободителей. Людей просто не было. Да и сам город оказался практически стерт с лица земли.
Академик Дмитрий Лихачев вспоминал: «Когда вскоре после освобождения я попал в Новгород, над ним стояла оглушительная тишина. Мертвая тишина заткнула мне уши. Мне казалось, что я не только оглох, но и ослеп. Я не видел привычного мне города. (…) Изредка тут и там торчали редкие остатки старых церквей. Толстые стены их были сплошь изранены, но они выдержали, устояли. Не выстояли только церкви и монастыри, широким кольцом окружавшие Новгород, – они полегли на поле брани».
Дмитрий Лихачев побывал в Новгороде в мае 1944 года. Наверное, в тот момент ему самому было трудно вообразить, что большая часть из этих погибших на поле брани храмов возродятся из пепла вместе со своим древним убранством.
Но за пять месяцев до этого Федор Харченко, собирая фрагменты фресок, сказал пророческое: «Наверное, пригодятся, когда обратно все слеплять будут».
Сын кулака, герой Советского Союза
Дорога Федора к его подвигу не была легкой.
Он родился в Запорожье, в многодетной крестьянской семье, и уже в детстве хлебнул лиха. Вместе с Федей родители воспитывали 10 детей. Чтобы прокормить столько ртов, держали лошадь и корову. Последнее молодая Советская власть посчитала неприемлемым, и в 30-е годы семья была раскулачена и сослана на север, в город Котлас Архангельской области.
В пути погибли трое детей, а маленький Федор потерялся. После этого он 10 лет будет скитаться по детским домам, и только к 1940 году воссоединится со своими родными. Уже в Котласе Харченко окончит общеобразовательную школу и устроится столяром на судоремонтный завод.
А дальше была война.
Федор попросился добровольцем, вслед за четырьмя своими старшими братьями. Получил отказ – слишком молод. До 1942 года придется оставаться на заводе и работать на строительстве оборонительных укреплений, и только в мае он наконец ушел на фронт.
«Может, больше никогда и не доведется увидеть Новгород»
Федора распределили в хозяйственный взвод сапожником: парень был мастером на все руки. Но сам он таким распределением не удовлетворился, горячо рвался на передовую. В первом же бою ему удалось заменить погибшего пулеметчика и отразить атаку фашистов. Профессия сапожника мгновенно отошла в сторону.
Впрочем, и должность пулеметчика Федора не устраивала, и в свободное время он начал осваивать снайперское дело. А освоив, мгновенно стал одним из самых результативных стрелков Волховского фронта и знаменитостью. О Харченко с восторгом писали все газеты, в переписку с ним вступил Илья Эренбург: «Федор Алексеевич, желаю вам быть здоровым и убить последнего фашиста, который замешкался на нашей земле».
Уже в феврале 1943 года Харченко известен не только как снайпер, но и как помощник командира взвода, в 1944 году Федор упоминается как комсорг батальона. Вся его биография, несмотря на суровое, полное несправедливостей детство, – стройная, героическая, идеологически верная. С годами она могла бы забронзоветь окончательно.
Но, к счастью, у нас остались воспоминания военного корреспондента Виктора Сытина, в которых Федор Харченко – живой и настоящий. Он грустит и вздыхает совсем по-детски, рисует и верит в то, что дойдет до Берлина. «Он был еще молод, наш Федя, – пишет Сытин. – Ему недавно исполнилось 20. И юное лицо его совсем не походило на суровое лицо бывалого воина. Припухлые, потрескавшиеся губы часто складывались в улыбку, светлые синие глаза тоже почти всегда смотрели улыбчиво».
Последняя встреча Виктора Сытина и Федора Харченко состоялась через несколько дней после освобождения города, в Кремле. Федор «прибежал туда рысью», чтобы посмотреть исторические памятники. С собой он взял простой блокнот и плоский штабной карандаш, которым зарисовал звонницу, разрушенный мост и памятник «Тысячелетие России». Рисунки свои при встрече он показал старому знакомому. Сытину они запали в душу, тем более что помимо исторических памятников он увидел там несколько портретов боевых товарищей Федора и… суровое око из церкви Спаса на Нередице.
В тот день Федор сказал Виктору, улыбаясь: «Может, больше никогда и не доведется увидеть Новгород. Из Берлина добираться далеко».
С Берлином Федор ошибся, а в том, что больше никогда не увидит Новгород, оказался прав. Спустя несколько дней вместе со своим батальоном ему пришлось с ходу атаковать узел обороны противника у деревни Осия. Прорывались через голые поля и огороды, под шквальным огнем автоматов, в снегу по пояс. Федя был одним из первых, кто достиг домов. Он занял позицию за полуразрушенной баней и потом, когда рядом с ним накопилось несколько солдат, повел их перебежками вперед.
Тут его сразили пули. Федор Харченко – один из лучших снайперов Советского Союза, веселый и добрый парень, любивший на досуге рисовать, погиб.
Обломки фресок собирали пленные немцы
Но истерзанная фашистами церковь Спаса на Нередице не погибла, а лишь замерла в ожидании, готовясь явить миру еще один гений – гений новгородской реставрации.
Уже в августе 1944-го на Нередицу прибыла группа археологов из Ленинграда. Под руководством Михаила Каргера они принялись за разбор завалов, а найденные фрагменты фресок складывали в ящики из-под снарядов. В дальнейшем эти ящики будут переданы Новгородскому музею и на несколько десятков лет найдут покой в Софийском соборе, ставшем музейным филиалом.
Однако поиск осколков древних фресок продолжится и в последующие годы. Этим займутся пленные немцы под чутким руководством одной из создательниц новгородской школы реставрации Любови Шуляк. Для того, чтобы ее работники были более усердны, самым «результативным» из них Любовь Митрофановна будет отдавать часть своего продовольственного пайка. В результате немцы соберут 70 плетеных корзин осколков фресок.
Затем, в 1956 году, на Нередицком холме над Волховом вновь поднимется знаменитая церковь. Ее восстановление будет проходить строго по довоенным замерам, разрушенные стены в прямом смысле этого слова поднимут из руин и возведут вновь из тех же материалов. Новые стройматериалы будут использовать только для крыши и купола, которые погибли безвозвратно.
Еще позже будут проведены археологические раскопки вблизи Нередицы, и разрозненная коллекция осколков фресок опять пополнится.
Старинные пазлы и почти хирургическая работа
Эти бесценные кусочки все-таки дождутся человека, который спасет их от забвения и посвятит восстановлению росписей новгородских храмов всю свою жизнь. Человеком этим станет художник-реставратор Татьяна Анатольевна Ромашкевич, которая в 1980-х годах начнет разбирать и соединять, как старинные пазлы, осколки фресок.
Сама о своей профессии Татьяна Анатольевна говорит так: «Это медицина. Абсолютная медицина. И руки у реставратора должны быть, как у хирурга: чуткие и знающие». Своими чуткими руками она вернула на стены нередицкого храма уникальные фрески. В числе самых радостных удач – возвращение в Нередицу уникальной и редкой для древнерусского искусства Ктиторской композиции. На ней изображен ктитор, то есть заказчик строительства храма, – новгородский князь Ярослав Владимирович. Изображается на фреске то, как князь подносит Спасителю макет построенного им храма.
Работа, которую впору было бы называть подвижничеством, проводилась при помощи компьютерных технологий. Впрочем, несмотря на их стремительное развитие, работа не завершена и поныне.
Львиная доля фресок, которые были собраны Любовью Шуляк, утеряны безвозвратно. В советские годы они длительное время провели в уже восстановленном и открытом для посещения храме, в тех самых плетеных корзинах. Фрески никто не охранял, и их просто разобрали на сувениры. Но все же в фондах музея до сих пор хранится еще много фрагментов, и периодически они экспонируются на выставках.
Загадочный Христос
В числе экспонатов, хранящихся в Новгородском государственном музее-заповеднике, есть и тот суровый и загадочный лик, который держал в руках в морозном 1944-м советский снайпер Федор Харченко. Спустя многие годы, в реставрационной мастерской он поразил Татьяну Ромашкевич до глубины души.
«Я нашла его в числе фрагментов, собранных Михаилом Каргером, в 1944 году, – вспоминает реставратор. – И ахнула. Я знала, что эти фрагменты были собраны в дьяконнике (пространство справа от алтаря в церкви, где происходит подготовка к богослужению. – Ред.), а этот фрагмент там самостоятельно оказаться никак не мог. Он из горнего места (часть православного храма, располагается у центральной части восточной стены алтаря прямо против престола. – Ред.). Так каким же образом он туда попал?»
Найти объяснение Татьяна Ромашкевич смогла только в конце 2010-х годов, когда совершенно случайно на глаза ей попалась газетная статья далекого 1974 года. В ней-то и были опубликованы воспоминания фронтового корреспондента Виктора Сытина о снайпере Федоре Харченко, пытавшемся спасти древние фрески Спаса на Нередице.
И все кусочки пазла встали на свои места. Федор держал в руках не просто око неизвестного святого: это была редчайшая иконография, на которой изображен молодой Христос в образе священника. После XIII века такие фрески перестали писать, они уступили место другим изображениям Спасителя. Во всем мире количество таких фресок с молодым Христом наперечет.
Как знать, возможно, если бы Федор Харченко не отнес тот самый фрагмент в укрытие, он бы не попал в материалы, собранные Михаилом Каргером и ждавшие своего часа в полной безопасности в Софийском Соборе. Он мог попасть в одну из 70 плетеных корзин, что много лет стояли в самой Нередице, и стать для кого-то сувениром, напоминающем о посещении древнего города.
К счастью, на пути у такой несправедливости встал Федор Харченко. Всего за несколько дней до своей гибели.
Посмертно Федору было присвоено звание Героя Советского Союза, уже после войны прах его был перенесен из Осии и перезахоронен у Кремлевской стены в Новгороде. Этих почестей он удостоился не за свой подвиг в растерзанной церкви Спаса на Нередице. Но все же свое имя в историю восстановления всемирно известного храма Федор Харченко вписал навсегда.
Благодарим реставратора Татьяну Ромашкевич за помощь в подготовке материала.
