В последние годы число нападений на школы с участием подростков неуклонно растет. По данным из открытых источников, в 2019 — 2022 годах происходило от двух до четырех нападений в год, в 2025 году их было уже десять. А за полтора месяца 2026 года зарегистрировано как минимум семь подобных инцидентов.
Министр внутренних дел РФ Владимир Колокольцев, выступая перед своими коллегами правоохранителями, озвучил пугающую статистику: в текущем году полицейские предотвратили 21 нападение на школьников и учителей в 15 регионах России. При этом самому юному из тех, кто планировал преступление, было всего 10 лет.
Что же происходит с современными школьниками? Почему они планируют нападения на своих учителей и одноклассников? Что заставляет их публиковать манифесты о своей ненависти к миру и искать выход в демонстративной агрессии?
Подростковый психолог и директор центра «Перекресток Плюс» Илья Хломов объясняет, как за последние годы менялась подростковая агрессия, что на самом деле стоит за громкими акциями школьных стрелков и почему ключевой проблемой во всех этих историях становится незамеченность детей, которым очень нужна помощь.
Хломов Илья Даниилович с начала 2000х годов работает с подростками в рамках подросткового психологоческого центра «Перекресток Плюс» и Московского Гештальт Института.
За это время был руководителем подростковых лагерей и походов, провел множество консультаций для родителей и подростков, а так же групп и обучающих семинаров.
Подростки живут в напряжении, без возможности выхода агрессии
– В какой-то момент стало казаться, что такие нападения происходят почти регулярно. С чем это связано?
– Здесь нет одной причины. Скорее, сходится сразу несколько факторов. Это и общее напряжение в обществе, и изменения в информационной среде, и то, как сильно изменилась сама подростковая жизнь. Сегодня значительная ее часть проходит в интернете, и любые ограничения там переживаются очень остро.
Но, пожалуй, не менее важен кризис доверия к взрослым. Подростки часто видят, что родители и учителя сами не до конца понимают, что происходит, не всегда чувствуют себя уверенно. И тогда у подростка возникает ощущение, что обращаться за помощью бессмысленно.
К этому добавляется еще одна вещь – исчезновение коллективных форм проживания агрессии. Раньше подростки чаще были включены в компании, дворовые группы, какие-то объединения, где можно было выражать злость и напряжение. Сейчас мир стал более индивидуалистичным, и подросток гораздо чаще остается один на один со своими переживаниями.
– Действительно, кажется, что раньше подростковая агрессия была направлена на конкретный объект: фанатов конкурирующих футбольных клубов, представителей иных субкультур, мигрантов. А сейчас?
– Это очень важное изменение. Раньше у агрессии был адресат. Были группы, с которыми конфликтовали, были понятные «противники». Сейчас этого адресата часто нет.
Мы имеем дело не столько с агрессией, сколько с отчаянием. Подросток не может быть услышан, не может изменить ситуацию, не может выразить то, что с ним происходит. Он оказывается в состоянии, где все равно, что будет дальше.
Нападение на школу, на своих одноклассников – это, по сути, выражение отчаяния. Это уже не способ заявить о своем состоянии, когда другие возможности не сработали или вообще не были доступны. Это ответ на изоляцию и отсутствие диалога и понимания.
Причин много, но главная – незамеченность
– Иногда такие нападения сравнивают с суицидальным поведением и говорят о том, что нападение на школу – это, по сути, скрытая форма самоубийства. Верно ли такое утверждение?
– В этом сравнении есть смысл. Мы видим похожее внутреннее состояние – ощущение безвыходности, одиночества, невозможности справиться.
Один подросток направляет это на себя, другой – вовне. Но в основе лежит одно и то же переживание. И в этом смысле важно не столько то, куда направлено действие, сколько то, что человек оказался в состоянии, в котором не нашлось поддержки.
– Есть ли общее понимание причин нападений на школы?
– Когда мы пытаемся найти одну причину, мы упрощаем. Это всегда сочетание факторов. Но если выбирать одно слово, я бы сказал – незамеченность.
Это подростки, которые по разным причинам не были услышаны. И тогда задача профилактики – не только в том, чтобы «вычислить» опасного ребенка, а в том, чтобы создать среду, где подросток может быть замечен, где для него будет место.
Типичного портрета нападающего на школы нет. Есть только отчаяние
– Можно ли составить портрет такого подростка?
– Я бы этого не делал. Это приводит к стигматизации. Нам начинает казаться, что есть какие-то «особенные» дети, которых нужно отслеживать и опасаться.
На самом деле это может быть кто угодно. Иногда после трагедий мы видим какие-то сигналы, но в моменте они не всегда очевидны. Важно не искать портрет, а замечать состояние.
– Но при этом часто повторяются одни и те же элементы: тексты, образы, подражание. Была попытка связать это с субкультурой Колумбайна (признана в РФ террористическим движением и запрещена), но запрет, похоже, не помог?
– Я бы не называл это субкультурой. Эти случаи не образуют единого движения. Скорее это распространение способов справляться с тяжелыми состояниями. Подростки видят, что кто-то так выражает свою боль, и воспринимают это как возможный выход. Проблема в том, что этот выход разрушительный.
«Похоже, тебя все достало?»: как говорить с подростком о важном
– Если взрослый чувствует, что с подростком что-то происходит, как начинать разговор?
– Точно не с прямых и пугающих вопросов. Это не разговор в стиле «Ты не собираешься никого убить?». Такой вопрос только закроет подростка. Разговор начинается с попытки назвать состояние. С простых вещей: «Мне кажется, тебе сейчас тяжело», «Похоже, ты сильно злишься», «Как будто ты устал». Это не допрос, а приглашение к контакту, после которого может быть найден ответ, что происходит с подростком и какая помощь ему нужна.
– А если он отвечает: «Все нормально»?
– Это очень частый ответ. Но это не значит, что разговор был напрасным. Подросток может не ответить сразу, но он услышит, что его заметили. Иногда это работает с задержкой. Сегодня он отмахнулся, а через некоторое время возвращается к разговору если поверит, что его правда могут услышать и помочь.
Подросток пятнадцати лет в одной из школ не привлекал особого внимания. Он не конфликтовал, не спорил, не вел себя вызывающе. Он просто постепенно «исчез»: перестал отвечать на уроках, почти не общался, сидел один.
Учитель сначала решил, что это обычный возрастной этап. Но в какой-то момент все-таки сказал ему: «Слушай, ты как будто совсем исчез».
Подросток ответил привычное «все нормально». Разговор на этом закончился. Но через несколько дней он сам подошел к учителю и рассказал, что в классе его травят – не вживую, а в общем чате, где над ним регулярно шутят, делают мемы и пишут оскорбления. Взрослые об этом даже не подозревали.
– Уместно ли напрямую спросить ребенка не собирается ли он напасть на школу или причинить кому-то боль?
– Думается, что перед этим вопросом должен быть еще один: «Похоже, тебя все достало?». Подросток, который стоит на пороге жеста крайнего отчаяния, скорее будет очень замкнут, не будет реагировать ни на что. Но услышав прямой вопрос, ему может показаться, что его заметили, услышали, прочитали мысли. Это может поменять ситуацию.
– Но и для того, чтобы задать вопрос о том, как ребенка все достало и бесит тоже нужна определенная смелость. Это риск для преподавателя.
– Да. Учитель может задать вопрос – и столкнуться с недовольством родителей. Это всегда риск. Но если не спрашивать вообще, то будет хуже. Поэтому для педагога это всегда выбор, смелость и ответственность — говорить или не говорить, и как потом объяснить свою позицию администрации, родителям и самим школьникам.
– Кто может заметить, что с подростком что-то не так?
– Любой взрослый, который находится рядом. Это может быть классный руководитель, тренер, школьный психолог, родители. Но часто это оказывается «неформальный» взрослый – тот, с кем проще говорить. Это может быть учитель дополнительного образования, тренер, вожатый. Человек, который не воспринимается как часть строгой системы.
Иногда подростку достаточно одного места, где он чувствует себя нормально. Где есть понятные правила, уважительное отношение и возможность просто быть. Даже если в остальной жизни ему тяжело, это уже дает опору.
Буллинг – это фактор риска, но не единственная причина
– Насколько велика роль буллинга в таких историях?
– Буллинг действительно часто присутствует. Но это не единственная причина. Правильнее говорить о том, что он увеличивает риск.
Иногда взрослые говорят: «У нас в школе нет буллинга, у нас везде камеры». И действительно, физического насилия может не быть. Но при этом в онлайн пространстве буллинг (кибербуллинг) может быть очень сильным, продолжаются оскорбления, шутки, давление.
В одном случае именно так и произошло. Формально в школе все было благополучно. Но в переписке подросток постоянно становился объектом насмешек. И для него это оказалось не менее болезненно, чем открытая травля.
– Что делать в таких ситуациях?
– Важно не сводить все к совету «не обращай внимания». Это не работает. Подростку нужно не игнорирование, а защита. Возможность пожаловаться, заблокировать и получить помощь.
– Да, но многие взрослые реагируют на тревогу запретами.
– Это понятная реакция – хочется быстро навести порядок. Но запреты сами по себе редко решают проблему. Чаще они усиливают напряжение, недоверие и противостояние. Наша задача не в том, чтобы «справиться» с подростком, а в том, чтобы помочь ему вырасти. А это невозможно без контакта.
В одной семье родители решили «навести порядок» и ограничили подростку доступ к интернету. Они просто отключили дома Wi-Fi, рассчитывая, что это поможет сократить время в гаджетах.
Результат оказался противоположным. Подросток отреагировал резкой вспышкой агрессии: сломал дверь, разбил телевизор, конфликт перешел в открытую форму. Это довольно типичная ситуация, когда взрослые резко отнимают у подростка то, что для него является частью жизни.
У девочек такие ситуации часто развиваются иначе. Запрет на общение или доступ к телефону может не привести к внешней агрессии, но оборачивается самоповреждениями, побегами из дома или резким ухудшением состояния. Потому что речь идет не просто о гаджете, а о связи с миром.
«Мы можем опираться только на внимание»
– Можно ли создать систему, которая гарантированно предотвратит нападения на школы в России?
– Механической системы не существует. Нет списка признаков, по которым можно точно определить опасность.
Но есть базовые вещи, на которые мы можем опираться. Это внимание к состоянию подростка, готовность вступать в контакт, способность замечать изменения. Самые тревожные сигналы – это изоляция, ощущение отчаяния, выпадение из отношений. И в этих ситуациях самое важное – чтобы рядом оказался взрослый, который это увидит и не пройдет мимо.
Коллажи Дмитрия ПЕТРОВА
