3 марта Россия вспоминает самое, пожалуй, важное и долгожданное событие позапрошлого века – отмену крепостного права. В этот день 1861 года вышел утвержденный императором Александром II Манифест, провозглашающий личную свободу крестьян, прежде находившихся в собственности помещиков.
Да, земля поначалу оставалась у помещиков, ее еще предстояло выкупить, да, крестьян все еще сковывала община, и многим такие условия казались несправедливыми, а сам манифест – половинчатым и запоздавшим на несколько десятилетий. Но это был важнейший шаг к свободе для огромной части населения страны.
Хотя доля крепостных вроде бы постепенно снижалась, по переписи 1858 года в крепостной зависимости оставалось до 34% всех жителей Российской Империи – около 23 миллионов душ обоего пола. На Русском Севере, в Сибири и на Дальнем Востоке, в ряде других регионов крепостной зависимости не было вовсе. Но зато в центральных губерниях пять, а то и семь из десяти человек оставались собственностью других людей. Они тянули на себе налоговое бремя, наполняя государственную казну и создавали богатство своих владельцев.
От Юрьева дня до вольных хлебопашцев
Невозможно точно установить, когда появилась эта недобрая традиция – считать имуществом своих же соплеменников и братьев по вере. Известно лишь, что в конце XV века крестьяне уже были «крепки» помещикам – в 1497 году судебник Ивана III ограничил переход крестьян от одного землевладельца к другому Юрьевым днем. Менее века спустя и эту лазейку прикрыли (вот тебе, бабушка, и Юрьев день!) А при Алексее Михайловиче, «Тишайшем», Соборное уложение, сделавшее сыск беглых крестьян бессрочным, окончательно их закрепостило.
Выйти из крепости было почти невозможно. Или беги (и скитайся, покуда не поймают), или надейся на широкий жест барина (вольная), или в солдаты – если за 25 лет не убьют, да не загнешься от холеры, дизентерии или другой походной болячки, выйдешь вольным человеком.
В XVIII веке одна молодая немецкая принцесса глубоко возмущалась таким варварством и размышляла, не стоит ли крепостное право отменить. Однако, став самодержицей российской Екатериной II, быстро убедилась, что право собственности на живых людей и их рабский труд есть первейшая основа всей государственности Российской Империи. Так что все принятые ею преобразования лишь надежней закрепляли это право.
Мало что изменил и пугливый «Указ о вольных хлебопашцах» внука ее, Александра I – число добровольно отпущенных владельцами крестьян оставалось ничтожно малым. У тех, кто пребывал в неволе, оставался единственный шанс: обмануть судьбу, вылезти из кожи, сколотить капитал – и выкупиться. И некоторым – самым удачливым и целеустремленным – это удавалось. Был среди них и наш герой – Ефим Грачев.
Крепостные фабриканты
В иных обстоятельствах про него можно было бы сказать: родился с серебряной ложкой во рту. В самом деле: его батюшка еще в 1740-х годах основал в деревне Рылихе близ Иваново полотняную мануфактуру, которая с тех пор разрослась, принеся немало богатства своему обладателю. Выросший на блинках, пирогах и убоинке, Ефим был не чета окружающим крестьянским парням – почти что барчук.
С маленькой оговорочкой: все, что нажил за долгие годы его батюшка, начинавший когда-то скупщиком и открывший со временем собственное производство, все баснословные его пашни и сенокосы, постройки и скот, самая мануфактура, основа семейного процветания, на которой гнули спину до 400 работников, юридически ему не принадлежали. В глазах государства и общества это имущество было собственностью графа Петра Шереметева – сына Бориса Петровича, того самого сподвижника Петра I, которого мы помним по пушкинской строчке «И Шереметев благородный» и Северной войне.
Семейство Грачевых, несмотря на коммерческие таланты и капиталы, оставалось крепостными Шереметевых.
Мануфактура Грачевых работала на миткале — суровой хлопчатобумажной ткани полотняного переплетения, которая служила полуфабрикатом для производства ситца и других материалов. В списке продукции числилось фламское (грубое льняное) полотно, равендук (сероватая шероховатая конопляная ткань), коломенка (пестрая шерстяная ткань), а также скатертные и салфеточные полотна. Помимо столового полотна из грачевских полотен изготавливалась летняя военная форма, обывательское платье и даже малые паруса.
По закону крепостной мужик не имел права владеть фабрикой или покупать крестьян для работы на ней. Поэтому, Грачевы тратили на развитие производства и работников собственные средства, но оформлять все приходилось на Шереметева. При этом Ефим Иванович выплачивал помещику оброк, в сто раз превышающий обычный для того времени и тех мест.
Несмотря на ограничения, предприятие росло, так что к 1781 году на фабрике работали уже 312 ткацких станов. К концу XVIII века Грачев владел 3084 десятиной земли (около 3369 га), куда входили до 40 отдельных имений, лесные массивы, пашни, сенокосы, записанные на имя графа. И Шереметев, один из самых богатых и блестящих аристократов страны, не стеснялся брать взаймы у Грачева то три тысченки, то пять, то десять.
Цена свободы
Выкупиться из крепостной зависимости Грачев сумел только в 1795 году, уже на шестом десятке. И на том спасибо – батюшка так и умер холопом. Теперь дела приходилось вести с сыном Петра Шереметева – Николаем Петровичем.
Просвещеннейший Николай Петрович, меценат, знаток и любитель изящных искусств, владелец нескольких крепостных театров, остался в нашей памяти прекрасными подмосковными усадьбами — Останкиным и Кусковым. А более того – трогательной историей любви к крепостной актрисе Параше Жемчуговой. Любовь сподвигла его вопреки вековым устоям и здравому смыслу жениться на Прасковье, но никак не помешала содрать три шкуры с другого крепостного – Ефима Грачева. Выкуп обошелся Грачеву не много, не мало – в 135 000 рублей (а по некоторым данным, и до 250 000). Причем, эту сумму Шереметев содрал с него только за «выход из крепости» (вероятно, с семьей), оставив все имущество Грачевых, включая фабрики, приобретенные на их средства, в своей собственности,
К счастью, деньгами крепостные по закону могли владеть, так что освободились Грачевы, по всей видимости, отнюдь не бедняками, и Ефим Иванович сразу же записался в московские купцы первой гильдии. Он продолжил свое дело, но теперь приходилось платить за пользование фабриками, оставшимися у графа – не менее 600 рублей в год.
Очевидно, ситуация эта устраивала просвещенного графа, но отнюдь не Грачева, потому что Грачев начал добиваться выкупа своего производства, предлагая сначала 100, потом 125 000. Однако в 1805 году был заключен новый, кабальный контракт на 12 лет, по которому арендная плата выросла до 10 000 рублей в год. Между Грачевым и Шереметевым завязался конфликт.
Грачев попытался было основать новое предприятие на вольных землях в деревне Михайлово Московской губернии, но эксперимент не удался. Он нанял крепостных других помещиков, но, очевидно, им все равно приходилось работать на собственных владельцев и на свои семьи, так что полноценного труда на фабрике не получалось. До самого конца он вынужден был платить аренду Шереметевым.
Большой человек
Тем не менее, Грачев продолжал укреплять свои позиции, и здесь на руку ему сыграло ограничение поставок материалов из Англии в начале XIX века. Это позволило Грачеву, как и другим предпринимателям, расширить сбыт и увеличить производство. Постепенно Ефим Иванович вместе с прочими производителями текстиля Ивановской губернии стали основными поставщиками тканей на московский рынок.
В своем новом качестве первостатейного купца-мануфактурщика Грачев стал широко известен в Москве и Петербурге. Был одним из ключевых фигур московского старообрядчества, а в войну 1812 года, когда русские войска сдавали Москву, Грачеву в Иваново перевезли на хранение около двух миллионов рублей общественных денег – таков был уровень доверия к нему.
Он водил знакомства с большими людьми и получил от императора Александра I золотую медаль на Андреевской ленте – за вклад в развитие отечественной текстильной промышленности, как сказали бы сегодня.
Золотом на мраморе
Как это происходило со многими предпринимателями, в ком жива была совесть и чувство благодарности, за свое благополучие и свободу он старался отплатить, как мог – благими делами. Помогал бедным, открыл богадельню в Иваново, построил церковь в родном селе, жертвовал на различные нужды, неоднократно направлял крупные суммы Московскому университету. Вышедший из темноты подневольной жизни, он понимал ценность и перспективность образования даже тогда, когда его не осознавали и многие из дворян (почти до середины XIX века российские университеты часто не могли набрать желающих учиться). Имя недавнего крепостного Ефима Ивановича Грачева было золотыми буквами выбито на мраморной доске в актовом зале Московского храма науки.
При этом фабрики Грачевых так и оставались в собственности Шереметева, и Грачев платил и платил арендную плату, растущую не по дням, а по часам. К 1826 году она составляла уже 35 000 рублей в год.
Правда, самого Ефима Ивановича в живых уже не было. Не стало и его дочери Варвары, державшей на плаву семейный бизнес на протяжении 11 лет. А когда в 1830 году скончался внук Грачева, Иван Дмитриевич, опекун его детей просто отказался оплачивать баснословную аренду – и дело Грачевых, успешно существовавшее на протяжении 85 лет, пресеклось. В память о нем были названы улицы в Иваново, а дом Ефима Грачева и сегодня украшает город.
История Ефима Грачева – отнюдь не единичная. Множество знаменитых династий промышленников, предпринимателей, благотворителей и меценатов вышли из бывших крепостных. Свои первые капиталы они сколачивали, еще будучи людьми подневольными. Многие знали, что так и не успеют обрести свободу при жизни, но работали ради детей, внуков, правнуков. А когда заработать удавалось, благодарили Бога добрыми делами и помощью тому, кому повезло меньше.
Из крепостных вышли текстильные магнаты Морозовы, чей предок был помещичьим крестьянином Богородского уезда Московской губернии, кондитерские короли Абрикосовы, бывшие крепостные из-под Пензы, фарфоровые короли Кузнецовы, основатели Трехгорской магуфактуры Прохоровы, а также Мамонтовы, Третьяковы, Алексеевы, Гучковы и многие другие. Десятилетиями их основатели кормили владельцев своим талантом, трудом, деловой сметкой, оставаясь в полной зависимости от людей, часто не годившихся им в подметки ни по способности, ни по силе характера.
Выходя из зависимости, зубами прогрызая себе путь на свободу, они продолжали заботиться о тех, кто остался по ту сторону – строили для них сельские храмы, богадельни и школы, открывали приюты и больницы. И не жалели средств на образование своих детей, прокладывая для них новые пути – в науку, культуру, искусство, политику – туда, где они могли послужить стране и обществу.
