Москва, летнее жаркое солнце, густая зелень и тишина. Кристина Папазян, 27-летний блогер из Москвы, приехала с мамой на Перепечинское кладбище привести в порядок могилу дедушки. Свою они убрали, но рядом был чужой участок: все заросло, цветов не было, имя почти не читалось. Развернуться и уйти, оставив соседнюю могилку грязной, девушка не смогла.
Еще недавно в этом не было бы ничего особенного. Тульский искусствовед Ирина Ковшарь напоминает обычай, который жил испокон веков: навещая своих, люди прибирались и на соседней заброшенной могиле. «Мы не знаем, что случится с нами, как, где мы упокоимся, что и как с нашей могилой произойдет», – по ее словам, меньше двадцати лет назад традиция еще держалась. Теперь к своим все чаще не успевают: дети живут в других городах, родители стареют, поездка застревает на том, что надо как-нибудь съездить. Один сезон – и плиту закрывает трава, несколько лет – и фамилию уже не прочесть.
О соцсетях Кристина тогда не думала: блог на сорок тысяч подписчиков появится в этой истории позже. В тот день хотелось сделать место немного лучше, чем оно было до ее прихода. «Я просто подумала, что здесь ведь тоже похоронен человек, – вспоминает она, – когда-то у него была жизнь, близкие, люди, которые его любили, а сейчас место выглядит так, будто о нем совершенно забыли».
За чужой оградой все чужое: участок, памятник, фотография, фамилия, поэтому иногда забота о памяти воспринимается как нечто личное. Но есть большая разница между тем, чтобы распоряжаться чужим местом, и тем, чтобы аккуратно убрать то, что со временем поглотила жизнь. Личные вещи на могиле девушка не трогает, оформление не меняет: «Моя задача – не сделать могилу такой, как нравится мне, а аккуратно вернуть ей ухоженный вид».
После того раза она стала ходить на заброшенные могилы специально: «У меня появилось очень необычное чувство, что несколько часов моего времени действительно что-то изменили». Теперь по четвергам она убирает чужие участки: траву, мусор, грязь с плиты. Имя, которое почти нельзя было прочесть, снова оказывается на виду. Параллельно она снимает: сначала «до», потом «после», и выкладывает в сети. «Для самой могилы, конечно, это ничего не значит, – говорит Кристина о фотографиях, – она становится чистой независимо от того, сняла я это или нет. Но меняется то, что происходит дальше: если я просто уберу и уйду, об этом буду знать только я». Ей часто пишут, что находят своих родственников в блоге, благодарят и помогают распространять. Иногда пишут и другое, что такое нельзя снимать, все это ради просмотров и денег. «Я спокойно отношусь к тому, что люди воспринимают это по-разному, – отвечает она, – если выключить камеру, я все равно буду делать то же самое».
В Москве уборка могилы стоит от 2500 до 5000 рублей, чаще заказывают те, кто живет в другом регионе или уехал за границу. Ролики в соцсетях обещают заработать на могильном клининге до 300 тысяч в месяц, но, например, Антон Ильичев, который сам убирает заброшенные захоронения, называет это «чушью и надувательством». Могилы, к которым уже некому ни приехать, ни заплатить за их уборку, все равно остаются – чужая ограда на Перепечинском как раз из таких.
Когда плиту отмыли, имена снова видно, кто-то в комментариях узнает своих, но к маю трава все равно возвращается: природа берет свое. За день место было приведено в порядок, и человек снова оказался замеченным, но одного четверга на ограду мало, нужен уход, который будет годами, иначе все зря. Не только Кристина занимается подобным вопросом, который не отпускает людей от чужих оград.
Любой человек достоин памяти и уважения
В Туле на старое Всехсвятское кладбище на субботники собираются люди с рукавицами и инструментами. Ирина Ковшарь, научный сотрудник Тульского историко-архитектурного музея, приходит сюда больше тридцати лет, она же руководит проектом «СоХранители».
Кладбище открыли при Екатерине II, хоронили на нем около двухсот лет, потом закрыли, и оно стало зарастать лесом. В восьмидесятые его собирались снести ради парковой зоны, но Минкультуры РСФСР снос не согласовало – нашли могилы исторических лиц и множество белокаменных надгробий с резьбой. Специалисты, журналисты, священник Ростислав Лозинский и сама Ирина стали искать людей на субботники: поднимать, отмывать, вычитывать надгробия. И с каждым разом единомышленников становилось все больше и больше.
«Ты ищешь, что это были за люди, и ты поражаешься, как много они делали для общества. Для меня это место нравственной силы, – говорит Ирина о кладбище, – я глубоко убеждена, что человека от животного отличает наличие нравственного закона».
У проекта нет баллов за волонтерство, нет финансирования за помощь и бумажной работы по заполнению заявлений, только энтузиасты, которые принимают и разделяют ценность памяти. Братские могилы защитников Тулы 1941 года содержит город, а отдельные захоронения военных, учителей, врачей часто брошены. Тому, кто хочет взять могилу под опеку, предлагают понятный сценарий: выбор места, выдача инвентаря и два-три визита за сезон. «Мы денег не просим, помогаем, крупный мусор сами вывозим. Надо просто содержать могилку в порядке, потому что лучшая защита места от вандализма – ее ухоженный вид». Здесь память держится на годах, уважении и культуре; под личной опекой, по данным проекта, двадцать три захоронения.
Нынешнее «не троньте чужое», что часто пишут в блоге Кристины, Ирина считает приметой времени: если посторонний вошел в оградку и вырезал там деревца, значит, там было заброшенно, значит, там плохо. «Кто может возмущаться? Потомки? А почему могилы тогда в таком состоянии?» – с непониманием рассуждает она.
Кристина Папазян говорит: «Иногда я убираюсь на могиле, а потом появляются родственники. А может быть, они никогда не увидят мой ролик. Возможно, их уже действительно нет. Но это не делает человека, который там похоронен, менее достойным памяти и уважения». Так или иначе потомки, будь то родственники или просто неравнодушные люди, обязательно помогут. А на возмущенные комментарии о личных границах Кристина отвечает: «Люди воспринимают все по-разному: кто-то считает, что такое вообще нельзя снимать, кто-то видит во всем попытку получить просмотры. Но для меня гораздо важнее сообщения людей, которые пишут: «После вашего видео я поехал к своим», «Я наконец привела в порядок могилу родственника». Или рассказывают, что сами начали ухаживать за заброшенными могилами».
Старые кладбища выпали из сферы интересов властей, но быть начеку все равно нужно: нормативы, с которыми невозможно работать, или, как принято: посмотрят на тридцать с лишним гектаров рощи и решат строить многоэтажки, торговые комплексы и то, что будет приносить деньги, унося за собой память. А лес в таких местах даже на руку: много деревьев, редкие птицы – так, может, и обойдет.
Белый камень тогда не снесли, к плитам сейчас кто-то ходит; ухоженный вид, кажется, держит место. Но лес, который здесь пока на руку, в другом месте уже закрывает собой все. Возможно ли в одиночку справиться, как это делает Кристина?
Могила в тайге ждет того, кто приедет
За тысячи километров от Тулы, в Красноярском крае, полевой сезон Ксении Редькиной длится с мая по октябрь. В 2017 году она искала погост деревни Мокрая Базаиха в Манском районе, где лежат ее предки. Деревни нет с конца пятидесятых, кладбище целиком поглотила тайга, не осталось ни одной могилы. Отмывать было нечего: ни плиты, ни ограды, ни буквы.
В России почти 25 тысяч деревень и сел, где не осталось ни одного жителя, и погосты многих из них уходят в лес. Погост Мокрой Базаихи не найти ни на карте, ни на местности. Здесь ничего не осталось, приходить попросту некуда.
Своих родственников Ксения не нашла, но в тот же день в соседней Сухой Базаихе нашлось другое кладбище: пять могил, дороги нет, только спецтехника. Она подумала, что родные этих людей, возможно, тоже, как и она, хотели бы знать о судьбе надгробий. Могилы сфотографировала – с этого начались списки архива, в котором сейчас около шестидесяти тысяч имен. То, до чего добирается Ксения, редко похоже на кладбище: поваленные стволы, крапива в человеческий рост, от ограды остался ров, от могил – холмики, деревянные кресты истлели и лежат на земле. «Мы поднимаем каждый. Надписи проявляем мелом и водой, в рюкзаке всегда пульверизатор и тряпки. Каждую могилу фотографируем, ставим геоточку, выкладываем список», – рассказывает героиня.
Ездит она за свой счет, потому что ждать некого, а потом может быть уже поздно. Государство к той же работе только подступает: Петербург заплатит около 3,5 млн рублей, чтобы сфотографировать и переписать надгробия четырех кладбищ, а с 1 декабря на «Госуслугах» обещают поиск мест захоронения по 14 тысячам кладбищ. Но до этих сервисов погост в тайге уже не дожил.
Найденное Ксения не увозит: кованый крест XIX века, около тридцати килограммов, очистили от дерна, подняли из земли, записали имя и оставили на месте. «Такие вещи нельзя увозить как музейный экспонат – они принадлежат этому месту и этому человеку. Когда у могилы не остается прямых потомков, она становится общей ответственностью: своих и чужих в этой работе уже не различить», – говорит девушка. Больше всего она боится не успеть к детским могилам и к могилам фронтовиков, умерших от ран в первые послевоенные годы. Памятники им часто делали из кровельного железа или фанеры со звездочкой.
«Каждый раз, видя полустертую первую букву, боишься, что дожди этой осени смоют остаток фамилии до того, как мы успеем поднести мел», – рассказывает Ксения.
На тот короткий список из Сухой Базаихи, где девушка так и не нашла своих родственников, ей написала внучка одной из похороненных. Семья еще в двухтысячных уехала в Германию, по спискам они нашли свою бабушку. Внучку звали Надежда, разговор вышел долгий: она рассказала, как жила ее семья в той таежной деревне, и упомянула, что они заехали в дом, где во времена Колчака убили женщину. Женщина погибла от рикошетной пули, а была она из рода Редькиных. «Вот такие бывают совпадения», – говорит Ксения.
Тогда имя дождалось: «Находки и фиксации хватает для базы данных, но для души всегда хочется, чтобы к этому холмику кто-то приехал лично». Архив, по словам Редькиной, работает как холодильник памяти: держит имя, пока не появится тот, для кого оно отзовется.
60 тысяч имен
Есть сложность: это чужие фамилии и чужие фотографии в открытом доступе. Несколько лет назад суд в Калужской области признал нарушением закона о персональных данных публикацию на сайте фамилии и имени умершего, даты, места захоронения и фотографий без согласия семьи. В этом и состоит трудность: найти правнуков и спросить согласия нереально, потому что, чтобы их найти, нужны эти самые списки. Замкнутый круг. Больше, чем написано на надгробии, Ксения не публикует и готова говорить с семьей, если та попросит что-то скрыть.
Камень, лента, архив – ни один способ не держится в одиночку. Трава на Перепечинском возвращается к маю. Опекунов на Всехсвятском меньше, чем брошенных оградок, а могилка в тайге ждет того, кто приедет.
«Если бы от той ограды на Перепечинском можно было оставить что-то одно, кадр или имя, – я бы выбрала имя. Однозначно. Фото существует сегодня, а завтра его могут забыть», – говорит Кристина. Ксения также выбирает запись: «Камень расколется от мороза или уйдет в болото, видеоролик потеряется в алгоритмах соцсетей, жест забудется». Ирина тридцать лет поднимает и отмывает белый камень, который не дали снести, и сводит защиту могилы к тому же условию: «ухоженный вид».
Имен в списках около шестидесяти тысяч. Имя за именем. Пока мел еще находит буквы, пока есть неравнодушные люди, пока имена ждут своих потомков – есть надежда, что память жива и будет жить завтра.
Рисунки Анны КРЕМЧЕЕВОЙ
