В США ежегодно регистрируются сотни случаев стрельбы на территории школ и колледжей, причем страна остается лидером по количеству подобных инцидентов: в базе Global School Shooting Database за 1999–2023 годы на США приходится более 1410 из 3526 зарегистрированных случаев по всему миру.
Но за последние годы нападения на школы перестали быть исключительно американской проблемой.
В июне 2025 года трагедия в австрийском Граце унесла жизни 10 человек. В Сербии годом ранее подросток открыл огонь в белградской школе, убив девять человек. В Германии и Финляндии также фиксировались вооруженные нападения – в гимназии Гутенберг в Эрфурте, в финских городах Йокела и Каухайоки. В 2023–2024 годах вооруженные нападения и попытки атак происходили в Южной Корее, где традиционно крайне низкий уровень насильственной преступности. В ряде стран Африки нападения на образовательные учреждения приобретают иную форму, но сохраняют ту же логику насилия: вооруженные атаки и захват заложников.
Школа перестает быть безопасным пространством. Скулшутинг больше нельзя рассматривать как локальную аномалию или культурную особенность одной страны.
Исследования последних 20 лет разрушили многие популярные мифы, которые были сформированы в ходе исследования самых громких американских кейсов, таких как трагедия в школе Колумбайн.
Факт первый: Школьные стрелки – далеко не всегда психопаты
Каждый раз после школьной стрельбы общество ищет простое объяснение. В новостях появляются знакомые слова: «монстр», «психопат», «безумец». Кажется, что такие преступления совершают люди, полностью выпавшие из нормальной реальности.
Но исследования последних 10 лет доказывают: большинство школьных стрелков не являются психопатами. Они учатся в обычных школах, имеют друзей, пишут сочинения, ходят на занятия – и месяцами планируют преступление, которое должно стать их последним публичным жестом. Американский психолог Питер Лэнгман, изучивший десятки кейсов школьных атак, обнаружил, что тяжелая психопатия встречается среди них относительно редко. Гораздо чаще речь идет о депрессии, глубоком чувстве унижения и социальной изоляции. Многие из нападавших страдали от интенсивных суицидальных мыслей – стойкого и глубоко выраженного желания покончить с собой, которое может сопровождаться планированием собственной смерти. В этом смысле школьная стрельба нередко оказывается формой так называемого расширенного суицида – ситуации, когда человек намерен покончить с собой, но перед этим направляет агрессию на окружающих.
Лэнгман выделяет три психологических типа школьных стрелков:
— психопатические, которые планируют нападение как стратегическую месть или демонстрацию власти, не испытывая при этом глубоких эмоциональных страданий;
— психотические, крайне редкие случаи с тяжелыми нарушениями восприятия реальности, такими как шизофрения или паранойя;
— травмированные, наиболее многочисленные, пережившие систематическое насилие, издевательства или социальное исключение, которые планируют атаку как «последний способ быть услышанными», сочетая месть с суицидальными наклонностями.
Факт второй: Нападают мальчики. Девочки направляют агрессию против себя самих
Школьный стрелок – практически всегда мужчина. Исследователи отмечают, что атаки связаны с кризисом маскулинной идентичности: многие стрелки испытывают чувство социальной невидимости, унижения и несоответствия ожиданиям «успешного мужчины». Подростки-мальчики, оказавшиеся в ситуации сильного стресса или социальной изоляции, чаще направляют агрессию наружу, выбирая формы насилия, которые привлекают внимание окружающих, в том числе через оружие и публичные атаки.
Исследования Джексона Катца подчеркивают, что социальные нормы мужественности и давление соответствовать идеалу «самодостаточного, успешного мужчины» создают у подростков особую уязвимость. Отсутствие допустимых способов выражения внутренней фрустрации и разочарования усиливает риск катастрофических действий. Таким образом, гендерная динамика в школьных стрельбах – это не просто статистический факт, а социально-психологическая закономерность, которая показывает, как культурные ожидания формируют способы реагирования на отчуждение и стресс.
Интересно, что девушки в схожих кризисах гораздо чаще направляют агрессию внутрь, а не наружу. Они чаще сталкиваются с расстройствами пищевого поведения, самоповреждениями или суицидальными мыслями. Юноши же значительно чаще выбирают внешнюю форму агрессии.
Факт третий: Нападение на школу – это продуманный перфоманс
Вопреки популярному мнению, школьные атаки почти никогда не происходят спонтанно. Исследования показывают, что большинство стрелков тщательно планируют свои действия месяцами: выбирают дату, подбирают оружие, создают символику, записывают манифесты, а иногда даже снимают видео и продумывают реакцию медиа.
Нападение становится для них не просто актом насилия, а тщательно продуманным перформансом, способом заявить о себе и своем внутреннем состоянии. В некоторых случаях эти документы и видеозаписи создаются с расчетом на то, чтобы их прочли или увидели уже после трагедии, превращая атаку в историю, которую стрелок хочет оставить миру.
Криминологи и социологи называют это явление performative violence – насилие‑перформанс.
Американские криминологи Адам Ланкфорд и Эрин Мэдфис, работающие в области изучения массового насилия и радикализации, показывают, что стрелки действуют словно режиссеры собственной трагедии. Так, перед атакой в колледже Umpqua в США в 2015 году стрелок Кристофер Харпер-Мерсер не просто подготовил оружие – он записал шестистраничный манифест и носил его на флеш‑накопителе, который позже был изъят следствием. Этот документ, который он попросил передать полиции через одного из выживших студентов, оказался наполнен собственными объяснениями его внутреннего мира: он писал, что чувствует себя полностью изолированным, одиноким и отверженным обществом, что у него «ни друзей, ни девушки, ни жизни» – и именно это чувство отчуждения, по его словам, подтолкнуло его к насилию. Харпер‑Мерсер также открыто заявлял о том, что он испытывает «родство» с другими массовыми убийцами, включая стрелков из Колумбайна, воспринимая их как символы своей фрустрации и одиночества.
Кстати, у Эрика Харриса и Дилана Клеболда, стрелков Колумбайна (движение «Колумбайн» признано в РФ террористическим движением и запрещено), были свои собственные письменные материалы, которые исследователи считают важными: Харрис, например, писал эссе о массовых стрельбах и даже стихи с точки зрения пули, а Клеболд создал рассказ о человеке, убивающем студентов. Кроме того, из дневников Харриса и Клеболда видно, что они годами планировали масштабную атаку, включая закладку самодельных бомб в столовой, и обсуждали ее детали задолго до трагедии.
Факт четвертый: Почти всегда есть предупреждающие сигналы
В большинстве случаев стрелки заранее подают сигналы о своем намерении. Это могут быть странные высказывания, тревожные рисунки, сочинения о насилии, сообщения в социальных сетях или даже открытые разговоры о мести и желании «все закончить». Для внешнего наблюдателя эти признаки часто кажутся подростковой драмой или шуткой: именно поэтому многие сигналы остаются без внимания.
Отчет Секретной службы США и Министерства образования, подготовленный в 2002 году и до сих пор базовый для понимания природы школьных стрелков, показывает, что в 60–80% случаев кто‑то из окружения знал о тревожных признаках нападавших до атаки. Это исследование включало анализ 37 инцидентов школьных стрельб и 41 потенциальной угрозы, где нападение удалось предотвратить. Авторы отмечают, что предупреждающие сигналы часто воспринимались как «пустые угрозы» или подростковая фантазия о мести, а отсутствие системы эффективного реагирования и страх «перебдеть» приводили к тому, что никто не предпринимал действий.
Рекомендации по выявлению тревожных знаков были предложены еще в 2002 году, трагедии продолжают происходить и спустя два десятилетия. Одной из причин является сложность интерпретации этих сигналов: подростковые угрозы, странные сочинения или тревожные сообщения в социальных сетях по-прежнему часто воспринимаются взрослыми как «школьная драма» или попытка привлечь внимание.
Кроме того, меняется социальный контекст: распространение интернета и социальных сетей создает новые пространства, где подростки могут обмениваться радикальными идеями, сравнивать свои чувства с опытом прошлых стрелков и получать подтверждение своих фрустраций. Исследования последних лет показывают, что сочетание социальной изоляции, доступности оружия и культурных моделей насилия усиливает риск атак даже там, где были улучшены формальные системы безопасности.
Факт пятый. Охрана и металлодетекторы почти не помогают
Естественная реакция общества на трагедии в школах – усиление мер безопасности. Металлодетекторы, камеры наблюдения, блокировка входов и вооруженная охрана кажутся очевидным способом защитить детей и учителей.
Однако исследования последних лет показывают, что они не снижают вероятность школьных стрельб. Напротив, часто создают ощущение жизни в осажденном пространстве, усиливая тревожность у учащихся и формируя у них чувство постоянной угрозы. Для подростков, особенно тех, кто уже испытывает психологические трудности, это может усугублять стресс и чувство отчуждения.
Анализ, проведенный Нэнси Джеймс, аналитиком Конгресса США по вопросам школьной безопасности и образовательной политики, показал, что школы с усиленными мерами безопасности чаще регистрируют жалобы учащихся на тревожность и низкое чувство защищенности, чем школы без таких мер.
Кроме того, Перумеан-Чейни и Саттон, американские исследователи в области общественного здоровья и подростковой психологии, отметили, что студенты воспринимают усиленную охрану не как защиту, а как сигнал опасности и недоверия, что может повышать чувство социальной изоляции.
Факт шестой: Видеоигры не провоцируют подростков на нападения
После каждой школьной трагедии СМИ и общество ищут очевидного виновника. Часто на первый план выходят онлайн-шутеры, фильмы или музыка, которые якобы подталкивают подростков к насилию. Однако современные исследования и крупные мета-анализы показывают, что прямой причинной связи между видеоиграми и нападениями на школы нет.
Американская психологическая ассоциация в обзоре 2020 года отмечает, что в странах с высоким уровнем потребления видеоигр, но строгим контролем над огнестрельным оружием, массовых нападений в школах почти не происходит. Американский психолог Кристофер Фергюсон добавляет, что агрессивные игры могут временно повышать раздражительность, но не превращают подростка в убийцу. Это подтверждает, что ключевыми факторами являются доступ к оружию, социальное отчуждение и кризис идентичности, а не фантазии или увлечения медиа. Таким образом, обвинять видеоигры в школьных стрельбах – упрощение, которое отвлекает от реальных
Факт седьмой. Соцсети радикализируют будущих школьных стрелков
В последние два десятилетия к традиционным факторам риска добавился новый – интернет. В цифровую эпоху подростки проводят значительную часть времени в социальных сетях, где формируются субкультуры и сообщества, способные радикализировать уязвимых людей.
Исследования показывают, что некоторые школьные стрелки находят в интернете пространство для подтверждения своих фантазий и обид, а также получают примеры для подражания. В интернете появляются мемы, обсуждения и даже фан-сообщества, посвященные предыдущим стрелкам. В таких сообществах трагедии иногда превращаются в объект мрачного культа, а сами нападавшие – в символы бунта против мира, который, по их мнению, их отверг.
Особенно заметным это явление стало после трагедии в Колумбайне. Американский социолог и исследователь Ральф Ларкин, изучающий эффект копирования, в своих работах показывает, что интернет-сообщества могут поддерживать романтизированное представление о стрелках и тем самым усиливать риск подражания у уязвимых подростков.
Анализ 214 случаев массовых нападений на школы и колледжи, проведенный исследователями из Южной Кореи, показал, что почти 40% нападавших активно участвовали в онлайн-сообществах, где обсуждались темы насилия, отчуждения и мести. В 2024 году исследование среди американских школьников выявило прямую связь между ощущением цифрового одиночества и повышенной агрессивностью, включая мысли о мести и планировании нападений.
Факт восьмой. Нападения чаще случаются в «приличных» школах
Самые символические и тщательно спланированные нападения происходят не в маргинальных районах, а в социально благополучных пригородах и престижных школах. Казалось бы, высокий уровень жизни и ресурсов должен снижать риск насилия, однако именно здесь подростки сталкиваются с чрезмерным давлением успеха, высоким уровнем ожиданий родителей и общества, а также с отсутствием допустимого сценария провала. В таких условиях чувство стыда или неудачи воспринимается как катастрофическое и необратимое, что усиливает внутренний кризис.
Американский исследователь Кен Ньюман и его соавторы по исследованию «Безумие: Социальные корни скулшутинга» анализируют серию американских нападений и подчеркивают, что социально благополучные школы создают среду, где подростки ощущают себя под постоянным наблюдением и давлением, а обычные механизмы поддержки не срабатывают.
Официальный аналитический отчет Счетной палаты правительства США по школьным стрельбам за 2020 год подтверждает, что большинство крупных атак происходят в школах с высоким академическим уровнем и сильной конкуренцией.
