Дело врача

Зло, сосредоточенное не снаружи, в вероломном черте-соблазнителе, но в самой натуре главного героя, многознание которого, как резюмировал мудрец, уму не научает. Вышел «Фауст» Александра Сокурова

Главный призер Венецианского фестиваля и очередное осмысление бродячего сюжета об ученом, тяжело переживающем кризис среднего возраста, – «Фауст» Александра Сокурова наконец-то стартовал в прокате. Спрашивайте в российских кинотеатрах.

Жирная точка

Может быть, ярчайшая черта вольного переложения Гете, замыкающего сокуровскую тетралогию о власти, задуманную режиссером еще в 1980-е, – ее подчеркнутая, чуть ли не торжественная монументальность. Своим техническим, финансовым, повествовательным, изобразительным и так далее размахом «Фауст», думается, не только превосходит каждую картину цикла по отдельности, но и способен перевесить сразу три предшественницы вместе взятые.

Мягкие и живописные байопики о Гитлере, наслаждающимся отдыхом в горах («Молох»), о Ленине, агонизирующем в Горках («Телец»), о Хирохито, побежденном и плененном в собственном дворце («Солнце») – были откровенно камерными эпизодами из далеко некамерных, прожитых, пожалуй, даже чересчур публично жизней; вкрадчивым и доверительным рассказом о немногих днях, когда тираны оставались или в одиночестве, или в семейном кругу, представая в непривычно частном человеческом обличии; в домашней обстановке, внутрь которой полыхание маниакально этими людьми заваренной всемирной каши напоминает лишь позвякиванием серебра, встревоженного дальней канонадой, или военными сводками. Это были ленты, без борьбы капитулировавшие перед Большой Историей, выросшие не из жанров, наиболее ей подобающих (романа или эпоса), а из рассказов, повестей, скромных лже-апокрифов.

«Фауст» — фильм совсем иного типа, созданный совсем другим психологически художником – амбициозным, энергичным и раскованным. Если позабыть о сути расхождений режиссера с гетевской трагедией, можно констатировать, что перед нами «Фауст», сделанный не кем-нибудь, а пресловутым «фаустовским человеком» – властным, расточительным, честолюбивым и умелым, боящимся скорее недобрать, чем перебрать, и выразившим себя на полную катушку. Ваш покорный не относится к поклонникам Сокурова, но, поверьте, «Фауст» сделан режиссером, которого мы ранее не видели.

Танцуют все

Кто знает предыдущие его творения, тому придется сильно удивиться. Предполагаю риск, особенно высокий для фанатов раннего Сокурова (чей первый фильм попался на глаза Тарковскому, который в гроб сходя – точней, перед отъездом из России – благословил вчерашнего студента), узреть лишь пошлую измену благородным принципам когда-то аскетичной, тонкой кинематографии. На сей раз все задумано-организовано-воплощено с такой помпезной, чуть не буржуазной пышностью, что не сразу признаешь в ней продуманное соответствие исходному, вполне народному, фольклорно-ярмарочному в сущности сюжетцу. Здесь все, включая мертвецов, приведено в движение, а тишина не наступает даже в церкви; здесь нет статичных планов, замерших, как это полагается в артхаусе, на добрых полторы минуты. Как в фэнтези, здесь камеры летают от земли до неба, не задумываясь, что на это скажет критик; фиксируя героев в самых разных (но, пожалуй, никогда не слишком необычных) ракурсах, смонтированных с примерно среднеголливудской частотой. Это странное решение, типичное скорей для ширпотреба, чем для авангардного искусства, Сокуров принял, судя по всему, на самых ранних стадиях – а потому и пригласил на должность оператора француза Бруно Дельбоннеля, известного по фильмам «Амели» и «Гарри Поттер» – этих приторных, декоративных сказок.

Манере Дельбоннеля соответствует и вещный мир картины, каждая деталь, хотя бы на секунду попадающая в кадр. Натуральны и щеголеваты декорации Елены Жуковой, застывшие примерно между достоверностью эпохи и фотосессией журнала Vogue (съемки проходили в Чехии и – там, где лимб и ад, – в Исландии); не менее изысканны туалеты, надетые на персонажей костюмером Лидией Крюковой. Их сюртуки и жилетки, туго зашнурованные платья и объемные пышные юбки уже не раз задержали и еще не раз задержат на себе завистливый взгляд модников и модниц; последние, скорей всего, запомнят сложносочиненные дамские головные уборы, которым и название-то не подберешь, а шляпками назвать язык не повернется (в этом неофициальном конкурсе, насколько я могу судить, лидирует «жена ростовщика», в чьем юмористическом камео отличилась Ханна Шигула, муза Фассбиндера и, пожалуй, главная знаменитость картины, намеренно обошедшейся без слишком узнаваемых физиономий).

Вровень с тщательностью визуальной – богатство акустического слоя, точнее, двух его самостоятельных слоев. Первый – симфоническое попурри Андрея Сигле (выступившего не только композитором, но и продюсером), вольно плавающее в стилевом диапазоне от напудренного Генделя до неизвестных ранее пассажей Малера; от романтизма в виде атмосферных вагнеровских оркестровок до стандартных безразмерных амбиентов нашего столетия. Во-вторых – и в равной саундтреку степени – обильная диалогическая речь. То и другое в «Фаусте» не затихает. Чтобы вдруг прервались обе линии и воцарилась, хоть бы на минуту, тишина – такого не припоминаю. Все два часа четырнадцать минут, что длится фильм, с беспрецедентным музыкальным фоном (редко выходящим на передний план, как в том же «Древе жизни»), как будто соревнуются общительные персонажи – самые, рискну предположить, болтливые из всех сокуровских гомункулов, с «Одинокого голоса человека» начиная.

Как и в предыдущих трех байопиках, говорят они на языке, родном для них, а не для авторов картины. Но если в фильме «Молох» Мозговому, Соколу, Руфановой и ко пришлось осваивать немецкую фонетику и с попугайским артистизмом повторять зазубренную «тупо наизусть» абракадабру, то «Фауст» обошелся без аналогичных героических усилий: здесь заняты германские актеры, свободно говорящие на языке Бетховена и Гете (для родившейся в Сургуте 18-летней красавицы-актрисы Изольды Дюхаук, сыгравшей Гретхен, он стал вторым родным, освоенным в начальных классах школы). Исключение – крайне символическое – лишь одно: хореограф и руководитель театра DEREVO Антон Адасинский, представший в образе ростовщика Маврикия Мюллера, основного зрительского кандидата в дьяволы.

Кто здесь?

Чтобы стать героем популярного бродячего сюжета региональных или мировых масштабов, совсем не обязательно родиться настоящим человеком. Достаточно простой фантазии (народной или индивидуальной), склонной из любых подручных средств (не только из кого-то одного, реального, использованного в качестве шаблона) создавать любимцев и страшил для собственного развлечения-поучения-воспитания.

Авторские версии некоторых таких созданий воспроизводят музыканты-литераторы-художники – и выпускают их гулять по белу свету. Те постепенно превращаются в так называемые архетипы и в разных временах и странах оставляют признанное или неофициальное потомство, иногда лицом напоминающее предка, иногда чужое внутренне и внешне изменившееся до неузнаваемости. Наличие реальной метрики нисколько не влияет на жизнеспособность персонажа: иные чистокровнейшие выходцы творческих лабораторий получают статус «настоящих» и живут в сознании людей как неотъемлемая память о былом, как достояние и гордость, скажем, целой нации (типичный образец такого рода – Шерлок Холмс); а есть и честно восходящие к реальным историческим фигурам персонажи, за давностию лет (или по другим причинам) воспринимаемые в качестве персонифицированных мифов (воспетый нами римлянин Гай Марций, прозванный Кориоланом, уже при Цицероне почитался как легенда). Но попадаются и вовсе безнадежно смешанные типы, в облике и жизнеописании которых поздний вымысел не отделить от правды, воображение потомков (не говоря о клевете) – от честного и чудом уцелевшего свидетельства, а элегантный поворот судьбы – от настоящего каприза биографии.

Похождения до и после смерти

К таким запутанным характерам-мутантам, родившимся в один прекрасный день обычными людьми – из чрева матери, а не чьего-то воспаленного воображения – но почему-то, как коростой, с ног до головы обросшим (иногда при жизни) совершенно беспорядочным фольклором, относится и доктор Фауст.

Его реальный прототип-однофамилец (именем не Генрих, как нередко пишут, – Иоганн) родился в городишке Книтлинген на юге нынешней Германии сравнительно недавно – в 1480-м, и профессиональными своими интересами, бесспорно, заслужил народную молву и всяческие небылицы – Иоганн был практикующим врачом и чернокнижником, не чуждым хвастовства, алхимии и прочих авантюр. Разъезжал по европейским странам в качестве ученого (каким, бесспорно, был), постигшего и технику евангельских чудес, и философское наследие Эллады.

И сегодня гастролеры, вроде Иоганна Фауста, не редкость, а в период с раннего средневековья вплоть до Просвещения включительно (вспомним Казанову, Калиостро) это был весьма распространенный человеческий типаж: эрудит, философ и прохвост в одном лице, нередко не владеющий ничем, помимо широчайших знаний. Такие люди – с рядом оговорок к ним принадлежал и сам Жан-Жак Руссо – частенько коротали век, скитаясь в поисках потенциальных покровителей из высшего дворянства или знати. Едва ли Фауст был единственным алхимиком тех лет, раскрывшим якобы законы мироздания, однако именно ему посмертно довелось остаться в благодарной памяти саксонцев, швабов, баден-вюртембергцев и иных народов, именуемых по-русски общим словом «немцы».

Спустя полвека после смерти доктора (сопровождавшейся странными, как уверяли очевидцы, природными явлениями, падением мебели, неведомо чьи топотом и душераздирающими воплями) разросшийся фольклор был подытожен «книгой для народа», вышедшей во Франкфурте. Автор – некто Шписс по-лютерански строго описал и осудил безбожие покойного и прожитую тем «языческую жизнь». Еще год-два спустя мытарства Фауста переплывут Ла-Манш и попадут на острое перо елисаветинского драматурга Кристофера Марлоу, который первый их осмыслит как материал высокого искусства, и опубликует первую трагедию, произведение высокого эстетического уровня. Спустя еще двенадцать лет вниманию читателей предложит расширенную Фаустову биографию забытый ныне Генрих Видман, чей труд пришелся публике по вкусу и закрепил сложившуюся моду на врача-волшебника, не ослабевающую, как мы видим, и поныне. Когда, спустя примерно два столетия, будущее солнце немецкой поэзии (25 лет отроду) выбирая тему для драматургического опыта, остановилось (удивившись собственному выбору и не раз в дальнейшем пожалев о нем) на вульгарном Фаусте – этом воплощении народных суеверий – тот уже был прочно превращен в настолько нарицательную и волшебную фигуру, что не узнал бы самого себя в герое ряда популярных книжек и передаваемых из уст в уста преданий.

Сеанс черной магии с последующим ее разоблачением

Новый «Фауст» на экранизацию не претендует, с первых титров информируя о том, что все дальнейшее – лишь вариация на тему гетевской трагедии. И в самом деле, проще рассказать придуманный Сокуровым и постоянным сценаристом Юрием Арабовым сюжет, чем сравнивать не поддающиеся пересчету расхождения.

Некий, видимо, патологоанатом Генрих Фауст вместе с ассистентом Вагнером кромсает трупы в поисках души – любой, пусть даже самой завалящей, но материальной. (Собственно, спустившись c облаков на землю, зритель первым делом видит крупный план мужского полового органа, а вслед за ним – вываливающиеся из брюшины потроха.) А находит – все, кроме нее. В безденежьи идет к отцу (тот столь же нищ, но продолжает заниматься врачеванием бесплатно), затем к ростовщику – продать свой перстень. Ростовщик – уродливый, но чем-то симпатичный и довольно бодрый старикашка – возвращает перстень, выпивает пузырек с цикутой, но не умирает вскоре после этого, а страдает вздутием и диареей. Отсюда похождения только начинаются, и, в общем, все, что было предусмотрено у Гете, получает рано или поздно неожиданное и освежающее применение (за исключением происходящего на небесах).

Необычайно уплотненная цитатами, аллюзиями, выразительной игрой симметрий (многие приведены в подробном тексте «Фауст, пациент» Антона Долина) – даже среднестатистический эксперт мог бы комментировать картину непрерывно, эпизод за эпизодом (и еще проговорить часа четыре после окончания) – настолько все они богаты на ассоциации и параллели. «Фауст» как бы состоит из дурашливых на первый взгляд, но очень умных на второй взгляд ребусов, каждый из которых оснащен несложной (там, где соль не в эрудиции, а в замысле), закономерной и нередко впечатляющей отгадкой.

Построенный по принципам общедоступного кино, он далеко не то, чем кажется, поскольку все, происходящее в нем, ценно не поверхностным абсурдом, но лишь поскольку четко предусматривает как минимум одно прозрачное и неслучайное иносказание, а для желающих – букет чуть менее принципиальных, дополнительных сюжетов. Здесь вам и общественное тело, со всех сторон рассмотренное как единый сдавленный согражданами организм, вслепую, инстинктивно ищущий освобождения; и обреченность всякого, не сознающего божественный восторг Творения; и насекомый абсурдизм, переходящий в изуверский юмор; и, разумеется, центральный корень фаустовых бед – зло, сосредоточенное не снаружи, в вероломном, скажем, черте-соблазнителе, но в самой натуре главного героя, многознание которого, как резюмировал мудрец, уму не научает.

Мы просим подписаться на небольшой, но регулярный платеж в пользу нашего сайта. Милосердие.ru работает благодаря добровольным пожертвованиям наших читателей. На командировки, съемки, зарплаты редакторов, журналистов и техническую поддержку сайта нужны средства.